So, the main character of the novel is Father Patrick Bryce, the catholic priest. He was raised in kind of family of Irish alcoholics. But in fact his father is another priest Father Coogling who is also present in the novel. In the course of the novel his mother is suffering form the Alzheimer's syndrome is trying to tell about this fact to her sons, but she can't remember all the details. So their is also an absurd sidequest across this book about readers looking for the father's true father, and discovering that his father is also a father, but in the same sense as the original father is a father. But what is slightly more important is that Father Patrick Bryce has a twin brother Peter Bryce, who is a fat alcoholic atheist-sceptic. In fact Peter Bryce is a self-insert for Disch himself. This is interesting because the name "Thomas" means "twin" in Aramaic. Also, at some point in the novel Disch kills Peter Bryce, so in some symbolic way he kills himself, and in realty Disch committed a suicide. Peter Bryce produces a nice infodump on Philip k. Dick and Scientology in a relevant point of the story. But what was more important is that Patrick and Peter had gay sex already in high school. So Father Bryce is gay.

After studying theology in Rome Father Bryce went on teaching in a seminary in rural Minnesota. There he picked up a habit of having sex with gay students. After that he was transitioned as a parish priest of one of the churches already present in the previous novels. There he started listening confessions of younger boys telling him about their masturbation habits. Father Bryce found a special joy in seducing these boys. But the problem begun when he developed a long term relation with one of this boys, call him John Burger. Then his parents forbade him to visit the priest, John Burger psyched out and set his house on fire. After that John Burger was sent to a psychologist, where he blew up about his relations with father Bryce. The Church covered father Bryce's ass but he was A) send to a special retreat for pedophile-priests B) transferred to a conservative parish of Sant Bernice C) Forced to lead a conservative anti-gay, anti-abortion propaganda campaign and manage an underground anti-abortion prison complex slash clinic. The retreat which was supposed to help father Bryce manage his habit just helped him to connect with other pedophile priests and learn the pro-tips from them. For example he learned there that he is not a pedophile but an ephebophile. Bu not only that. He learned that he can pick up boys in the "Fun-Fun-Fun" arcade. There Father Bryce meets Lance, a young run-away, a black-metal fan, and a gay-whore. Father Bryce gets a habit of paying Lance for sex and shoots sex-videos with him. At some point he even took him to his church and got sex with him at the altar, and came onto the communion bread. But when father Bryce told Lance that he hadn't got kicks from the profanity of it all, Lance suggested that they should drop LSD next time when they have sex in the church. And they did it, but while tripping father Bryce suddenly felt loathing toward Lance, and chose not to engage sexually with him. Instead of having sex under LSD they just ate some ice cream. Lance somehow was offended by that and stole an expensive crucifix and some sex videos with himself and father Brice on them. Some time passes by and eventually father Bryce got himself hooked up with Clay. And eventually it turned out that Clay is something like Lance's older brother. And Clay told the priest that Lance committed suicide and he knows everything about their relations because he got the crucifix and the sex-tapes. Clay starts blackmailing father Bryce. But the catch was that Clay didn't want money. Clay was somehow related to a "Receptivists' church", which is a bizarre hybrid of a Scientology and an UFO cult, founded by a well known sci-fi writer, Gene Boscovich (wrong name but I forgot the original name). The members of Receptivists' church use regressive hypnosis to recall their past lives and alien abduction episodes. And Receptivists believe to be a constant target of a conspiracy led by an alien race of Alpharians. Clay forces Father Bryce to study the "Receptivists' bible", the book "Prolegomenons" (which means prologue) by Gene Boscovich. There are also constant references to Philip K. Dick's "Exegeses" through out it. After that Clay forced Father Bryce to go to the Tattoo Parlor and a make a tattoo of a giant Devil's head with a Viking rider and some piles of skulls on his chest. The Tattoo artist there was an old biker named "Wolf". Wolf tells father Bryce his theory that a tattoo art can ride a person the same way as a rider rides a horse. He tells that he himself was a boring office clerk until he got himself a wolf tattoo which made him abandon his family and the job and became a biker and a devil worshipper. Interestingly, Thomas Disch himself got tattoos. And one of the Wolf's stories about making tattoo's seems to describe Disch's own experience of getting these tattoos.

But the most interesting thing is that while receiving this tattoo the priest's mind is "transmentated" in the medieval France in the time of Albigensian wars in the body of Bishop Sylvanus. And the Sylvanus mind is transmentated into the body of father Bryce. It all must be related to the receptionist science practices. First time this effect is temporal but the second time it seems permanent. In between of this two phenomena, Father Bryce is harassed by Bing Anker (the gay character from "The Businessman" novel), who wants Father Bryce to publicly repent for his crimes of seducing altar boys. Firs Bing visits church in drag and encounters Father Bryce in the confession boot. Second time he calls him by a phone. Bing saw father Bryce taking on TV bashing gays from conservative catholic standpoint and he is enraged by the hypocrisy as Bing himself was molested by father Bryce as an altar boy. At this point their dialog is eavesdropped by Father Mabbley, a good gay priest from Las Vegas and Bing's lover and, as it is implied later by Father Cogling. Father Bryce also tells Clay about his problem with Bing. So clay decides to go and hit Bing while the father Bryce is getting his Tattoo. Clay enters Bing's house but discovers only Bing's corpse. As it implied latter father Cogling send his henchman Gerhard Ober, an ultra-conservative nazi catholic , to kill Bing in order to protect the church. It turns out that Gerhard Ober also killed Father Bryce's mother and brother, because his mother finally recalled that father Cogling is a true father of her children. This is basically what I call the first part of this novel.

the second half of the romance can be said to begin there the Bishop Sylvanus and Father Bryce exchange mind. The Bishop Sylvanus finding himself in the modern Tattoo parlor at first decides that he is in hell. So he decides that "when in Rome do as romans" and decides to become a priest of Satan. He also meets a metalhead tattooed Delilah in the Tattoo parlor and becomes her lover, because unlike father Bryce he is heterosexual. At first he considers Delilah to be a succubus. But she also resembles a countess who he was watching to had her tits cut off by the inquisitors before being transmitted into the 20th century. For some time bishop Sylvanus lives in with Delilah’ and learns about the 20th century by watching TV and reading some bad books. Personally I find this segment of the novel very funny: "For a while he had suspected that the illuminated figures that appeared upon the dark glass of Delilah’s Trinitron might be demons, but having pondered them for many hours, he now believed that though they were very often grotesque, indecent, and unnatural, they were not actually alive, but only simulacra, the work of cunning artificers, like the image of the Beast that John writes of, that was given breath and the power of speech, so that all men would worship it. The Trinitron (the very name a mockery of the Triune God) revealed not a single beast but a whole menagerie of unclean spirits: some lustful, like the voluptuous Astrud Gilberto or the preening incubus Marky Mark; some warlike, like Popeye the Sailor Man or the Teenage Mutant Ninja Turtles; some wooing evil like a bride, like the two Moors, Geraldo and Oprah; and still others, kindlier, nameless beings, who appeared in intervals as brief as flashes of lightning to promise relief from various forms of suffering—headaches, stomach upset, hemorrhoidal distress. All of these creatures were illusory, all of them. They seemed to live when one manipulated the Trinitron a certain way; with another motion they ceased to exist. Silvanus found it difficult, now that Delilah was dead and no longer a spur to his lust, to do anything but marvel at these shadowy allegories and try to decipher them.". He also learns about nuclear weapon and firearms but can't distinguish between them, which is also very funny. But at some point he kill's Delilah during sex. After that he cuts off her breasts hopping that that will transmentate him back to his time but all is in vain. So, bishop Sylvanus proceeds to live in a trailer with a corpse of Delilah which he also fucks routinely when he don't watch TV. At this point Clay finds him and takes him to the church. In the church father Cogling send him to the underground prison complex in fact not to have it managed but to hide father Bryce during a possible murder investigation. The underground prison complex is inside a huge shrine that was in build in some forest in the eve of cold war by the same architect who build the Hitler's bunker. So the building at the same time is a catholic cathedral, a nazi bunker and a post-nuclear vault. There are five girls were kept where when father Bryce still wasn't present there. But one of them is already dead from miscariag. Another girl is only 12 years old and was knocked up by her father. Some well-behaved girls are allowed a relative freedom of existence, while not so well behaved are constantly bound to their beds and have their mouths taped. There is a chilling scene how the birthday of the worst behaving girl, Raven Peck, is celebrated. How other girls eat her birthday cake and blow the candles while she is with them but bound to her bed and with her mouth taped. When bishop Sylvanus arrives in this complex he begins to rape these girls while pretending to handle their confessions. During one of such attempts bishop Sylvanus kills Raven Peck. But this is not the whole story. The complex is a home for a few threads from the shroud of Turin and two of the girls trick father Sylvanus and the sister of Gerhard Ober to go with them to the reliquarium and close father Sylvanus and the sister of Gerhard Ober inside. This leads to the complex being taken over by the bats. Two Girls attempt the escape and have to face Gerhard Ober's guard German shepherd dogs, but they have a mace spray with them for fighting them. They are stopped by a tall fence in the boundaries of the complex. But where they meet Father Mabley and Greg, a Fiancée of one of the captured pregnant girls, Alyson. They try to help Alyson climb over the fence, wile another girl Mary is savaged by a guard dog. But then father Cogling and Gerhard Ober arrive and capture all the characters taking them to shrine which was swarmed by bats. There is a final showdown during which father Cogling and Gerhard Ober are killed. But Father Mabbley goes to the reliquarium to confess father Bryce/ bishop Sylvanus. The sinful priest tell to father Mabley that he was under the control of the devil and tries to show him his tattoo. But before the gates of reliquarium are closed again father Mabley sees that father Bryce has no Tattoo!

But there is also father Bryce's side of story. He discovers himself in body of bishop Sylvanus in the castle of Montpelier-la-viex in the XIII century France. The image of medieval age painted by Disch is extremely dark. Even bishops and dukes of that era are far more miserable and vulnerable compared to modern working men. And peasants and craftsmen are described as starved slave laborers. Father Bryce suffers a lot in that world, but eventually he discovers in the castle of Montpelier-la-viex the group of masons imprisoned by the inquisition. These Lombardian masons have build the cathedral of Montpelier-la-viex and their leader Bonamico (which probably means "good friend") is the sci fi writer Gene Boskowich himself, also transmentated. Only he and father Bryce can talk modern English. So father Bryce demands a participation in the interrogation session of Bonamico/Boskowich. Father Bryce tries to learn from him how he can transmentate back. But Bonamico/Boskowich knows nothing because this Boskowich from the time before he invented the "Receptivism". But during one of the torture sessions Boskowich claims that they and bishop Sylvanus were talking the language of Egypt and that Sylvanus is a hidden priest of Amon-Ra. So, Sylvanus himself get's under the pressure of the inquisition. The inquisition's torturer's name is Crispo and I forget the name of the inquisitor, but he is a legate of Rome, and he is called just legate often. During one of the torture sessions it turns out that legate also can speak modern English and he is a man transmentated from the future. He crucifies father Bruce to make a Shroud of Turin out of him. Allegedly he does it in order to set a grand conspiracy against the church, because father Bryce can became a greatest shame for eat.

Oh, basically I hate the ending of this novel. Probably as an atheist-sceptic Disch wanted to give materialistic explanations to all the troubles. So in the end we see that the surviving girls all settled and well of right now. Father Mabbley, who left his position as priest, received Bing's money and houses and he lets girls and their families live there and they also got a five million $ settlement from the church. Father Mabbley explains that father Bryce got all this black outs due to alcohol abuse. And he also got kind of triple personality splitting disorder and both Clay and boshop Sylvanus were his alternative personalities. So all the tattoo scene and scenes with Delilah were just hallucinations and the first real murder on his behalf were Raven Peck. I personally felt that this sort of makes some of strongest scenes in this novel/romance devoid of the meaning. Maybe I'm just to harsh and this just requires them to be put in a more psychological perspective. All this makes a story feel a lot like David Lynch's "Lost Highway". But there is also a different ending there Father Bryce's "Clay" personality discovers himself in the prison. Then he is introduced to a new cellmate, Donald Crispo. Donald Crispo claims to be a serial killer with psychic powers, which he used to find his victims. And he claims that he now sees the devil tattoo on the Clay's chest. Then "Clay" decides that he was set up by Gene Boskowich who transmentated his mind into Clay's younger body, while sending Clay's mind into an imprisoned body of father Bryce. This allows a more shocking interpretation that all this story was a Receptivist's operation planned by Boskowich, but there are still too many contradiction. Because this interpretation still doesn't explain how the disappearing tattoo works.

Personally I have a very complicated opinion about this novel. At some level I really enjoyed the novel and many it's scenes and ideas. As I said above there are lots to chew on here, which is admirable. I still feel that Disch supports the materialistic explanation. He explicitly states in the novel that Montpelier-la-viex is a geological formation and not a castle. So the place from father Bryce's visions never existed. Bu father Mabbley in his explanation misses a point that in this case father Bryce got not even three but at least seven sub-personalities including Delilah, Wolf, Crispo and Legate. And we don't need any additional books about "The Minds of Billy Milligan". What I really dislike here is that it feels like there a lot of lost opportunities here. I personally would prefer if Disch wrote more about Reteptivists, or about Cathars in general, or how bishop Sivanus hangs out with a satanic cult. For example. where could be a cult plotline if it turned out that Gene Boskovich in a modern is actually Bonamico, who was a secret Cathar priest. And Receptivists are actually secretly recreated Cathars who are trying to destroy catholic church in spite. Or just having more Receptivists characters and their thoughts in the novel would be interesting. Because, as Recptivists seem to be based on Scientology, it would be interesting to view their church that existed only for decades as some sort of miniature model of catholic church which existed almost for two thousand years. Overall, it's very jarring to see a good novel which fails to be great.

About the novel's genre. I don't accept it as a horror proper. As I already said the first half of the novel with it's multiple storyline's feels a lot like a movie by Coen brothers. So it feels more like a black comedy. I think Disch attempts horror in the scenes inside the underground prison complex. There you have underage pregnant girls, who was already abused, locked in a literal Nazi bunker with a pedophile priest possessed by a medieval bishop who wants to rape them and a frozen corpse of the said priest's brother. This is horrible, but then too much horrible things happen with the same people, it actually feel like comedy, a dark comedy. But why Disch insists that this story is a "gothic romance". By Disch's own words the gothic romance is "a book about a stupid girl who is stupid enough to put herself in danger, but not stupid enough to get herself, and in the final gets a nice affluent life". This is exactly a description of the Alyson, one of the girls ins the complex, is exactly. Basically, he gets locked there by her own will, nobody kidnaps her, but as a result of her actions she is put to grave danger. And in the final of the story she is rich with her hatband and her daughter. This is exactly Disch's own formula of a gothic novel. The image of the shrine complex "cathedral" full the bats is also quite gothic. I was expecting father Bryce to leave the reliquarium, which was build as kind of sepulcher, in this bat infested space shirtless, flashing his devil tattoo to the world. This would be an ultimate gothic priest. And this is another reason why the absence of tattoo was so jarring. So in a certain way this is a gothic romance. And this is not a novel in a strict sense. On a certain level there are no character development in this book. In some point in the story it seems the father Bryce locked in the medieval world develops a personality of a proper priest or even of a martyr. But in the end it is also a hallucinations and all the character development is undone. Nevertheless it's very interesting that "The Priest" is a romance, which creates an illusion of the novel inside it. Which is very interesting. In some way it was written in the same time a Disch's non-fiction work "the dreams our stuff is made of", where Disch develops his theory of "genre literature". So the "Priest" feels almost as a companion book.

Regarding the main topic of this romance. This is *the faith* in some way. But the faith was also the main topic in "M. D."; But "M. D." was about the power of faith. And "The Priest" is about the cults, faith organizations, protecting themselves and their faith. In this gothic romance we can see catholic church protecting themselves in two different points of history, we see Cathars protecting their faith, and receptivists doing the same. I thing this is also a reason the the whole experience of father Bryce being a hallucination is important. During this experience he creates a large conspiracy against the church that involve receptivists, some satanic bikers and even some mysterious time-travelers. But in the end in turns out the biggest threat is himself, a corrupt priest. That can be said about other religious figures who invent conspiracies to protect their church. For example, Boskovich invents Alpharian aliens. I think this is a main point of the story.

On a deeper level, we can note that father Bryce is a dark twin of the author himself. So this romance can be read as a study of Disch's own demons on some deep psychological level. As the analysis of materialistic interpretation suggests father Bryce's mind itself is "a whole menagerie of unclean spirits" which includes not only a woman-haunting "bishop Sylvanus" and the hitman-taskmaster "Clay", but also a biker Wolf, a torturer-serial killer Crispo, and an ominous Legate. In one of the final chapters Boskovich himself says that he don't know from where are alpharians come from: "from an outer space of the cosmos or an inner space of the mind". Probably all this entities are some interior demons that Disch wanted to expunge. Maybe as Catholic church exorcises demons. Or as the church of Scienotology clears thetans. But I'm still not sure if such a work can be accomplished without any character development on a page of a gothic romance?

But "the priest" (1994) is still a fascinating read. This novel is adjacent to "The Dreams our stuff is maid of" (1998), where Disch develops his theory of genre fiction. And "the gothic romance" is one of genres he examines. As I understand it in a novel character should go through some character development arcs. But in a romance all characters are like puppets in a puppet show, they are designed to play certain role. They always enter the stage with this role and always leave the stage with this role. For example. father Bryce is a puppet of an evil priest in the gothic romance, or in a catholic church horror show. A very realistic puppet, but stull a puppet. But one day, the puppet gets a dream where it goes finally through a character development. But in the end of a day this is just a dream and nothing new had happened.

Я попробовал использовать другие нейросети, Квена и Джемини. Квену я давал почти такие же промпты как Дипсику. И Квен показал себя более креативным, сразу предложив альтернативную сюжетную линию про путешествия во времени. Но в какой-то момеент Квен понял, что это сюжет компьютерной игры и вместа текста начал писать псевдокод игры. Но вообще предворительное написание литературы в форме псевдокода это очень популярный тренд у ИИ-писателей. Квен хорошо это делает. Я просил Дипсик тоже так делать. Он это делает, на мой взгляд, с большими кусками текста, то есть не совсем как код. Но может дело в том, что уже разогрел Дипсик в режим писателя. Я как понял, тут идея в том, что легко можно в таком псевдокоде увидить, что модель понимает и не понимает про сюжет.

Джемени мне было лень давать все те же промты, что и дипсику, потому что так идти до разумного текста довольно долго. Вместо этого я просто давал анализировать ему готовые части. И Джемини высоко оценил литературный труд Дипсика. "Переписывание с улучшением" на мой взгляд тут не дает результата. Но может быть дело, что я использовал не достаточно разогретую или не достаточно мыслющую модель. Интересно, что в какой-то момент Джемени не увидел мой текст и сам придумал продолжения. И если Квен хотел писать историю про путешествия во времени, то Джемени решил двигать ее в сторону «Eldritch Horror» и придумал монстра «Пожирателья плоти». Но я все таки попросил Джемини переписать две сцены, котороые мне не нравились с новыми сценарими. Можете угадать, что это за сцены? Это будет не сложно сделать, потому что в новой версии главы их не так много.

Еще очень интерсно получилось с персонажем Хевой. Я изначально планировал, что она присоедениться к группе и написал для нее характкер, бэкстори и взаимодействия. Но самое сложное в таком фэнтази это объяснить, почему персонажи держаться вместе и заняты общим делом а не шлют друг-друга нафиг. И я решил что группа должна встретить Хеву в таверне и отговорить ее от cуицида. После чего она присоединиться к ним из благодарности. Но это должна была быть сложная социальная ситуация и Дипсик расписал мне для нее таблицу с разными взаимодействиями их вероятностями успеха и тем, что происходит при провале. И я эту таблицу разыграл и у меня получился самый худший вариант событий! В итоге группа убила Хеву! Кажется, когда история так рандомизированна, то она получается интересней. Но боевку я не рандомизируя пока. А надо. Надо больше рандомизированных сцен. Только так, чтобы главные герои не тонули в унитазах.

Заросли расступились в малую прогалину. В её центре зияла яма — футов восьми в глубину, может, десяти, — не то вырытая, не то обрушившаяся много лет назад. Края её поросли терновыми лозами, их иглы чернели и лоснились. На дне ямы лежал гном. Он был наг, если не считать набедренной повязки и полос белой боевой раскраски на груди и лице — луны, быть может, или серпы полумесяцев. Кожа его цветом напоминала выветренный гранит. Борода, свалянная от крови и грязи, раскинулась по груди, точно павшее знамя. Терновые лозы вросли в яму. Они обвивали его руки, его ноги, его торс. Десятки шипов пронзали его плоть — плечи, рёбра, бёдра. Каждый вдох заставлял его содрогаться. Каждое содроганье заставляло шипы врезаться глубже. Но глаза его были открыты. Бледно-серые. Наблюдающие. И, невзирая на кровь, невзирая на лозы, он держался прямо — не стоял на ногах, но и не рухнул. Спина его была выпрямлена. Челюсть сжата. — Луна в вышине, — прошептал гном. — Луна в вышине, я вижу тебя. Глоаминг опустился на колени у края ямы. — Мы вытащим тебя. Корроу возник рядом. Он глядел на гнома с выражением человека, прикидывающего вес говяжьей туши. — Нет, — сказал Корроу. — Не вытащим. — Корроу... — Взгляни на него. Он — подушечка для иголок. Эти шипы держат его кровь внутри. В миг, когда мы извлечём их, он истечёт. У нас нет бинтов. У нас нет целебных снадобий. У нас есть долгий путь и запертые ворота. — Он повернулся к Глоамингу. — Оставь его. Гном закашлялся. Тонкая струйка крови потекла из его рта. — Он говорит, — сказал Глоаминг. — Он умирает. Умирающие часто говорят. Это ничего не значит. Глоаминг поднялся. Они посмотрели на Корроу — по-настоящему посмотрели — и впервые не увидели ни наставника, ни пленителя, ни возможного союзника. Они увидели труса. Умелого, расчётливого, хорошо вооружённого труса. Но труса, тем не менее. — Если ты оставишь его, ты оставишь меня. Глаза Корроу сузились. — Не так работают уговоры. — Тогда помоги мне. Долгое молчание. Гном застонал снова. Где-то в отдалении крикнула птица — раз, другой, затем смолкла. Корроу извлёк нож из ножен. — Я спущусь. Я высвобожу его. Оставайся наверху. Он спрыгнул в яму прежде, чем Глоаминг успел ответить.

Корроу приземлился подле гнома с мягким стуком. Терновые лозы качнулись. Гном охнул — резкий, влажный звук, — когда движение повернуло шипы в его плоти. — Не двигайся, — сказал Корроу. Голос его был спокоен. Профессионален. Внутри он улыбался. Вот для чего он был создан. Не для убийства — хоть и в нём он был хорош. Для медленной работы. Для точной работы. Для того мига, когда боль становится языком, и он — единственный, кто на нём говорит. Он срезал первую лозу. Не грубо. Не нежно. Точно. Лезвие прошло сквозь толстый стебель под тем самым углом, от которого лоза содрогнулась, шипы повернулись, дыхание гнома прервалось в горле. Гном закусил губу. Не вскрикнул. «Крепкий», — подумал Корроу. — «Поглядим, сколь крепкий». — Луна, сохрани меня... — Луны здесь нет, — произнёс Корроу вслух. Он срезал вторую лозу. Больше крови. Больше судорог. Руки гнома сжались в кулаки, но спина осталась прямой. Гномы. Упрямы, как камень. Корроу работал с нарочитой тщательностью. Каждый надрез был точен — слишком точен. Он знал в точности, сколько боли причиняет. Тело гнома сотрясалось безудержно, но глаза — эти бледно-серые глаза — не отрывались от лица Корроу. Третья лоза. Четвёртая. К пятой гном перестал говорить. Его дыханье стало поверхностным. Кровь бежала из дюжины ран. Но он не молил. Не плакал. Не отводил взгляда. «Впечатляет», — признал Корроу про себя. — «Досадно, но впечатляет». Он срезал шестую лозу. Гном рухнул вперёд. Оставшиеся шипы вырвались из его плоти при падении — неряшливый, кровавый каскад. Корроу подхватил его прежде, чем он ударился о землю. — Готово, — сказал он. Ни удовлетворения в голосе. Ни жестокости. Просто факт. Внутри улыбка угасла. Гном не сломался. Ни разу. Даже близко. Корроу отложил это сведение на будущее. Глоаминг сполз в яму. Вместе — неуклюже, с весом гнома, едва не опрокинувшим их обоих, — они выволокли его на поверхность. Гном лежал на мху, дыша короткими, поверхностными вздохами. Его раны сочились кровью и соком. Боевая раскраска на груди расплылась розовым там, где её разорвали шипы. Но затем — медленно, мучительно — он отжался на руках. Руки его тряслись. Ноги дрожали. Но он встал. Он встал. Глоаминг уставился на него. — Ты не должен быть в состоянии... — Гномов, — произнёс гном, — убить труднее, чем вы думаете. Он пошатнулся. Удержал равновесие. Не упал. — Я Деххеж, — сказал он. — Храмовый страж Лунного Убежища. Святилища. Храма Утраченного Часа. — Он коснулся груди, где размазалась боевая раскраска. — Я был на охоте. — На кого? — спросил Корроу. Деххеж взглянул на него — долгий, оценивающий взгляд. — На виверну, — сказал он. — Великий зверь. Ядовитый хвост. Кожаные крылья. Храм послал меня выследить её. Я нашёл яму вместо неё. — Он выплюнул полный рот крови. — Неуклюже. Недостойно. Глаза Корроу чуть сузились, но он ничего не сказал. Глоаминг опустился на колени подле гнома. — Тебе нужен целитель. — Храм. Жрица. — Деххеж кивнул. — Она может исцелить плоть. Доставьте меня туда, и я назову ваши имена страже. Вы не будете нуждаться в припасах. — Храм, — медленно произнёс Корроу. — А мы направлялись к Торнгейту. — Торнгейт к северо-западу. Храм — к северу. Четыре часа, может, менее. — Деххеж посмотрел на него. — Это не слишком отклонит ваш путь. — Но мы не в дружеских отношениях с королём Обероном. Деххеж хмыкнул. — Святость Храма не может быть нарушена даже королевской волей. Но власть храма должна быть подкреплена силой. Удобрена кровью. — Он помолчал. — Вот зачем я охотился на виверну. Дабы доказать, что у Храма ещё есть зубы. Дабы держать королевских волков подальше от дверей. Корроу прошептал Глоамингу на ухо: — Этот Храм — лучшая возможность пополнить запасы пищи и сведений на много миль вокруг. К тому же там, должно быть, безопасно. — Да, — сказал Глоаминг. — Мы доставим тебя. Они пошли. Деххеж не опирался ни на кого. Его босые ступни оставляли кровавые следы на мху, но шаг его не замедлялся.

Корроу шёл впереди, разведывая. Глоаминг шагал рядом с гномом. — Тебе нужно отдохнуть, — сказали они. — Отдых — для мёртвых. — Голос Деххежа был груб, но твёрд. — Я не мёртв. — У тебя дюжина колотых ран от шипов. — У меня бывали и хуже. — Он покосился на Глоаминга. — Не рассказывай другим храмовым стражникам про яму. — Что же мне рассказать им? Деххеж задумался. Его борода дёрнулась — быть может, то была улыбка. — Расскажи им, что ты нашёл меня на поле брани. Сотня мёртвых виверн. Ядовитая кровь по колено. Я вырвал глотку последней зубами. Глоаминг рассмеялся — настоящим смехом, застигнутым врасплох. — И они поверят? — Они знают меня. — Глаза Деххежа сощурились в улыбке. — Они поверят. Впереди Корроу обернулся. Его лицо было нечитаемо. Деххеж весело фыркнул. Они сидели в молчании недалеко от ямы, где еше недавно страдал Деххеж. Где-то в отдалении кричала сова.

Глоаминг смотрел на гнома — окровавленного, растерзанного, но выпрямленного — и на тёмного эльфа — сжатого, терпеливого, опасного — и гадал, уже не в первый раз, в какую же историю они угодили. Они шли на север четыре часа. Вирдвуд редел. Воздух делался прохладнее, чище. И затем — меж стволов древних дубов — Глоаминг увидел первый мегалит. Он вздымался с лесного дна, точно сжатый кулак спящего великана: пятьдесят метров серого камня, источенного веками, его поверхность кишела мхом и малыми папоротниками. За ним стоял другой. И ещё один. Дюжина, быть может, более, расставленные неровным кругом, не имевшим ни начала, ни конца. Меж мегалитами лес был оттеснён, дабы дать место шатрам — сотням шатров всех очертаний и цветов. Холст и шкуры и плетёный тростник. Иные были поставлены прямо против камней, другие теснились вокруг почерневших от огня очажных ям. То тут, то там лачуги поменьше, из подобранного дерева, прислонялись к большим шатрам. А над всем этим полог леса расступался. Глоаминг поднял взгляд и перестал дышать. Небо было чёрным бархатом, усыпанным звёздами столь яркими, что они казались близкими — рукой подать. И луна — великий серп, белый как кость и изогнутый, точно охотничий лук, — висела прямо над кругом камней, словно мегалиты были поставлены, дабы поймать её свет и держать его в плену. — Никаких огней после темноты, — произнёс голос позади. Деххеж остановился. Его серые глаза были устремлены на серп. — Звёзды делаются ревнивы. Луна повелевает молчание. Он опустился на колени — медленно, мучительно — и прижался лбом ко мху. — Луна в вышине, — прошептал он. — Я возвращаюсь. Сломленный, но не сломленный. Я не был забыт. Я не забыл. Глоаминг смотрел. Рядом с ними Корроу стоял недвижно, его лицо было нечитаемо. — Они молятся камню, — пробормотал он. — Они молятся луне, — поправил Глоаминг. — Луна — это камень. — Как и ты.

— Стоять, — сказала гномка. Голос её был плоским. Опасным. — Никакого насилия в святилище. Вам ведом закон. — Они начали, — сказал Корроу. — Мне нет дела, кто начал. — Хватка гномки на топоре сделалась крепче. — Вы чужаки здесь. Вы не поднимаете руку на беженцев. Вы не обнажаете клинков. Эльф-страж уже стоял на коленях подле раненого чёрного кобольда. — Этому нужен целитель, — сказал он. — Порез чист. Но глубок. — Это было предупреждение, — сказал Корроу. — Предупреждения здесь не приветствуют. — Гномка шагнула вперёд. — Вы пойдёте с нами. Оба. Капитан решит вашу судьбу. Глоаминг открыл рот, дабы возразить — и позади стражей голос рассёк напряженье. — Ничего подобного они не сделают. Гном вышел из прохода меж двух шатров, и на миг Глоаминг не узнал его. Деххеж шагал без хромоты. Его раны исчезли — закрылись, исцелились, ни даже шрамов. Его боевая раскраска была нанесена заново, свежая и светящаяся во тьме. На нём была новая набедренная повязка, а на шее висел каменный амулет — лунный серп. Он выглядел... грозно. — Деххеж, — сказала гномка-страж. — Тебе следовало бы отдыхать. — Мне следовало бы многое. Отдых — не из этого числа. — Деххеж подошёл и встал рядом с Глоамингом. — Эти чужаки спасли мне жизнь. Они вытащили меня из терновой ямы, несли меня сюда и не просили ничего взамен. Если они обнажили клинки, то потому, что защищали ребёнка от задир. Он посмотрел на чёрных кобольдов — того, что на земле, и прочих, что жались поодаль. — Кобольдовы дела, — произнёс он, и голос его стал холоден. — В Лунном Святилище. Избивать меньшего кобольда за преступленье быть меньшим. — Он повернулся к гномке-стражу. — Скажи мне, Хекра: кто нарушил закон? Гномка-страж — Хекра — молчала долгий миг. — Чёрные кобольды будут разделены, — сказала она наконец. — Красную отведут на молитвенные угодья. Чужаки... — Она поглядела на Глоаминга и Корроу. — Под твоей защитой, Деххеж? — Да. — Тогда они могут остаться. — Хекра опустила топор. — Но держи их подальше от беды. Она подала знак прочим стражам. Те подобрали раненого чёрного кобольда и погнали прочих прочь. Толпа беженцев, разочарованная тем, что дальнейшего насилия не воспоследовало, растеклась обратно к суповой цепочке. Глоаминг опустился на колени подле красной кобольдки. Вблизи ущерб был хуже, чем казался. Когти чёрных кобольдов оставили неглубокие рваные раны на руках и спине малого создания. Один глаз заплыл. Хвост — тощий, почти жалкий по сравнению с толстыми хвостами чёрных — был туго закручен вокруг брюха. — Эй, — сказал Глоаминг тихо. — Теперь ты в безопасности. Красная кобольдка открыла здоровый глаз. Он был жёлтым — той же желтизны, что у прочих, — но шире, моложе, менее уверенным. — Б-безопасность? — Голос её был скрежетом, шёпотом, судорогой. Слова выходили короткими толчками, каждое отделено прищёлкиваньем языка. — Безопасность... не настоящая. Безопасность — это... сказка. Для вылупков. — Здесь она настоящая. — Глоаминг протянул руку — медленно, осторожно. — Моё имя Глоаминг. Это Корроу. А это Деххеж. Взгляд кобольдки перемещался с лица на лицо. Её морда подёргивалась. Хвост чуть раскрутился, затем свернулся снова. — Мурта, — сказала она. — Имя — Мурта. Ммммурта. Да. — Привет, Мурта. — Ты... ты остановил их. Чёрночешуйных. Зачем? — Её голос взлетал, затем падал, затем взлетал снова — малая, беспорядочная вещь. — Никто их не останавливает. Никто. Их много. Нас мало. Красночешуйные — это... это... — Она боролась за слово. — ...прокляты. — Ты не проклята. — Сожгла их тюфяк, — сказала Мурта. Её коготки дрогнули. — Не хотела. Малый огонь. Очень малый. Потом... не малый. Огонь... голодный. Огонь всегда голодный. Глоаминг вспомнил слова Корроу — редкий, ценный — и понял. Огненная магия. Неуправляемая. — Ты можешь стоять? Мурта попыталась. Её руки тряслись. Ноги подкосились. Она была мельче прочих кобольдов — едва две трети метра, её красная чешуя потускнела от пыли и старых шрамов. — Не могу, — сказала она. — Ноги... устали. Очень устали. Чёрночешуйные хороши в пинании. Очень хороши. — Я могу понести её, — сказал Деххеж. — В тебе только что была дюжина дырок от шипов. — Гномы исцеляются быстро. — Деххеж нагнулся и поднял Мурту, точно она ничего не весила. Кобольдка вздрогнула, затем обмякла, её малые когтистые лапки вцепились ему в плечи. — Гном, — сказала она, её морда подёргивалась. — Гном... тёплый. Да. Тёплый и... и... твёрдый. Как камень. Но тёплый камень. — Меня называли и хуже. Деххеж понёс её к центру каменного круга, туда, где лунный свет падал ярче всего. Глоаминг и Корроу последовали.

Мегалиты размыкались в широкий круг — сердце Храма. Здесь луна была не просто видна. Она присутствовала. Её свет падал совершенным серебряным столпом, озаряя плоский каменный алтарь, иссечённый серпом за серпом за серпом. Воздух был холоден и недвижен, и единственным звуком было тихое гудение... чего-то. Магии? Молитвы? Три жрицы стояли на коленях вокруг алтаря, их тела выкрашены белым, их глаза закрыты. Они не подняли взглядов, когда Деххеж приблизился. — Милость луны, — негромко произнёс Деххеж. — У нас дитя в нужде. Одна из жриц открыла глаза. Они были бледно-серыми — бледными, как луна — и, казалось, глядели сквозь Глоаминга, а не на них. — Положите её на камень, — сказала она. Деххеж уложил Мурту на алтарь. Кобольдка захныкала — малый, испуганный звук, — но не стала бороться. Жрица возложила руки на грудь Мурты. Две другие жрицы возложили руки ей на плечи. Вместе они начали шептать — не на языке, который Глоаминг слышал когда-либо, но на чём-то более древнем. На чём-то, что звучало, как ветер в листве, как вода о камень, как сама луна, когда она дышит. Белая краска на их телах начала светиться. Мурта охнула. Её спина выгнулась. Её когти скребли камень — А затем, медленно, раны на её руках начали закрываться. Не заживать — закрываться. Словно само время обращали вспять. Разорванная чешуя разгладилась. Синяки угасли. Заплывший глаз открылся, моргнул и сфокусировался. Жрицы перестали шептать. Мурта села. Она посмотрела на свои руки. Свои лапы. Свой хвост. — Не болит, — сказала она. Голос её был всё ещё дёрганым, всё ещё шипящим — но крепче теперь. — Совсем не болит. Как? Как это... это... — Луна исцеляет, — сказала жрица. — Не только плоть. Дух тоже. Ты была обожжена, малая. Не огнём. Жестокостью. — Она посмотрела на Глоаминга. — Храни её в безопасности. Или луна узнает. Она закрыла глаза. Прочие жрицы сделали то же. Свечение угасло. Деххеж поднял Мурту с алтаря. — Идём, — сказал он. — Нам многое нужно обсудить. А тебе, — он глянул на кобольдку, — нужно поесть. Хвост Мурты дрогнул. — Поесть, — сказала она. — Да. Еда — это... это... хорошо. Очень хорошо. Еда... не огонь. Еда лучше огня. Иногда. Корроу поднял бровь. — Теперь она будет благодарна, — пробормотал он Глоамингу. — Благодарные создания — полезные создания. Глоаминг не ответил. Они думали о голосе Мурты — «огонь голодный» — и о предупреждении жрицы. — Она остаётся с нами, — сказали они. — Разве? — Да. — Она не может сражаться. Не может охотиться. Не может нести припасы. — Она может научиться. Корроу помолчал. Затем пожал плечами. — Твой уговор, — сказал он. — Твоя обуза. Они пошли прочь от молитвенных угодий, и хвост красной кобольдки мягко покачивался с каждым шагом Деххежа.