> Как так?!

все так и есть! Єта Зима -- решающая..

(Reply to this) (Thread)

Ща осень.

(Reply to this) (Parent) (Thread)

Меня Веник давно забанил))

(Reply to this) (Parent) (Thread)

даже старый ебанат из канады презирает дрочилу-шахматиста

(Reply to this) (Parent)

А хули он тогда кипятком дрищет когда ты его перекрываешь?

(Reply to this) (Parent) (Thread)

А потому что венег :)))

(Reply to this) (Parent) (Thread)

веник сказал, что ты заебывающая пизда если с тобой дружить
давай дружить
я люблю, когда меня заебывает пизда

(Reply to this) (Parent) (Thread)

Лол xddd

(Reply to this) (Parent)

Время натянуть пуловер

(Reply to this) (Parent) (Thread)

Чёта ржу :))

(Reply to this) (Parent)

я обычно делаю одноразовый акк и сру с него венику

(Reply to this) (Thread)

А кстати как он оперделяет, изливать ли горелую
дупу в аляповатой записи в днявке или нет?

(Reply to this) (Parent)

pizdeeec debil

(Reply to this) (Parent)

Какая Лёля, с Елоховской?

(Reply to this) (Thread)

Че за елоховская?)
Блин, я третий вечер в городе
и до сих пор аниме не смотрела ещё

(Reply to this) (Parent)

Том «Сказки местечка» лежал раскрытым на полу, и Вассерман отдёрнул руку от бедра Ольги, будто обжёгся. Ольга не дала ему отодвинуться — вцепилась коротко стриженными ногтями в его запястье и вернула обратно.

— Куда собрался, — сказала она без вопросительной интонации. — Сиди.

Вассерман замер, грузный, потный, с коленями, врезающимися в твёрдый библиотечный линолеум. Его толстый необрезанный член стоял криво, прижатый к складке живота. Ольга повернула голову — не к Вассерману, а к Вениамину, который сидел в трёх метрах, голый, привалившись плечом к соседнему стеллажу, и медленно, рассеянно дёргал свой длинный тёмно-красный член.

— Знаешь что, — сказала Ольга, и голос её был ровный, как объявление о возврате книги в срок, — ты, Веня, тут сидишь, дрочишь, думаешь, что ты особенный. Что ты трахнул библиотекаршу. Что у вас теперь что-то есть.

Она поднялась. Вассерман остался на коленях, его рука повисла в воздухе там, где только что было её бедро. Ольга стояла над ним, над Вениамином, над шахматистом за дальним столом — блузка висела распахнутая, юбка-карандаш сбита на бёдра, чулки сбились, очки на кончике носа. Она поправила очки одним движением среднего пальца — привычный, профессиональный жест, несовместимый с тем, что было ниже пояса.

— А ты не особенный, — сказала она Вениамину. — Ты — читатель. Ты взял книгу, посмотрел, поставил на полку. Как все.

Вениамин перестал дрочить. Его рука застыла на стволе, большой палец прижат к обрезанной головке. Он не ответил. Чёрные глаза за стёклами очков в титановой оправе смотрели на Ольгу снизу вверх — взгляд, который она знала: взгляд человека, который переводит с языка, который знает лучше, чем нужно.

Она повернулась к двери. Тёмный прямоугольник коридора, ведущего к гардеробу и выходу на улицу. Флуоресцентные лампы гудели. Где-то за стеной — улица Герцена, трамвайные рельсы, июльская духота.

— Эй! — крикнула Ольга в коридор. — Зайдите, кто там стоит.

Тишина. Потом шаги. Неуверенные, тяжёлые, в чём-то резиновом. В дверном проёме возник первый — мужик лет сорока в рабочей куртке-безрукавке, с тёмными усами и шеей, красной от загара. За ним второй — тощий, в мятой белой футболке, с сигаретой за ухом. Третий протиснулся сбоку — маленький, кривоногий, с сумкой через плечо, в которой звякнуло что-то стеклянное.

Все трое остановились. Усы — усы и рабочая куртка — уставились на Ольгу. На её голый живот, на сбившуюся юбку, на тёмную полоску волосков от пупка вниз, на Вассермана на коленях с его толстым стоящим членом, на голого Вениамина с рукой на члене, на шахматиста за столом, рука которого снова нырнула в штаны.

— Ну? — сказала Ольга. — Чего стали. Заходите.

Первый — усатый — хмыкнул, облизнул нижнюю губу и вошёл. Линолеум скрипнул под его ботинками. Второй и третий потянулись за ним, и дверь закрылась, и в коридоре остался только гул ламп.

— Закройте на засов, — бросила Ольга через плечо. Кривоногий повернулся, щёлкнул задвижкой. Звук был тонкий, металлический, окончательный.

Она повернулась к Вениамину.

— Смотри, — сказала она. — Смотри внимательно.

Усатый подошёл первым. Он не спрашивал. Его руки — крупные, с въевшейся в кожу грязью — легли на бёдра Ольги поверх сбившейся юбки. Он толкнул её назад, к стеллажу с идишской литературой. Книги — тома Бялика, Шнеера — качнулись. Один соскользнул, упал корешком на пол.

— Бля, — сказала Ольга, и голос её стал другим — низкий, с хрипотцой, — ну давай, давай, на хуй тут стоишь, шевелись.

Усатый задрал её юбку. Серая ткань скомкалась на талии. Белые хлопковые трусы с цветочным принтом — единственное, что оставалось на ней ниже пояса — натянулись, когда он потянул их вниз. Ткань скользнула по бёдрам, по сбившимся чулкам, упала на щиколотки. Ольга переступила, освобождаясь.

Тощий в футболке подошёл сбоку, и его рука — длинная, с жёлтыми пальцами от никотина — легла на грудь Ольги поверх гладкого белого лифчика без кружева. Он сжал — грубо, без нежности, как мнут газету. Ольга выдохнула, и этот выдох был рваным, как разорванная страница.

Третий — кривоногий — стоял чуть поодаль, возился с пряжкой ремня. Сумка звякнула, когда он её опустил на пол.

Вениамин сидел неподвижно. Рука на члене, но не двигалась. Его тонкое тело с выступающими рёбрами казалось нарисованным тушью на фоне тёплых тел незнакомцев. Он смотрел, как усатый разворачивает Ольгу лицом к стеллажу, как её ладони упираются в корешки книг, как её спина выгибается, и тёмно-русый узел волос качается.

Усатый вошёл в неё одним толчком. Без подготовки, без прелюдии. Ольга охнула — коротко, резко, как от удара. Его бёдра — тяжёлые, в рабочей безрукавке — прижались к её ягодицам, и звук был влажный, плотный, телесный.

— Вот так, — сказала Ольга, и голос её дрожал. — Вот так, блядь, вот так, еби меня, еби, на хуй, сильнее.

Тощий стянул футболку. Его торс был костлявый, с выступающими ключицами и татуировкой — неразборчивое синее пятно на плече. Он встал перед Ольгой, и она, не поднимая головы, не глядя, расстегнула ему ширинку и взяла в рот. Тощий охнул, его рука легла на затылок Ольги, пальцы зарылись в выбившийся из узла локон.

Вениамин смотрел. Его член снова затвердел — он не трогал его, но он стоял, тёмно-красный, обрезанная головка блестела. Он облизнул губы — язык, сухой, провёл по нижней.

Шахматист за столом переставил слона. Фигура стукнула о доску. Его рука двигалась в штанах — медленно, ритмично, в такт движениям усатого.

Вассерман остался на коленях. Он не двигался. Его толстый член стоял, прижатый к животу, и на его лысине блестели капли пота. Он смотрел на Ольгу — на то, как её щёки вваливаются вокруг члена тощего, на то, как усатый входит и выходит, на то, как её пальцы сжимаются на корешках книг. Его рука потянулась к собственному члену, и он начал дрочить — неуклюже, короткими движениями, как человек, который делает это редко и неправильно.

Кривоногий подошёл последним. Он опустился на колени рядом с Ольгой, и его рука — маленькая, с обгрызенными ногтями — легла на её грудь, под лифчик, вытащив грудь наружу. Он сжал сосок, и Ольга застонала, и этот стон был приглушён членом тощего, и звук вышел как мычание.

— Блядь, — выговорила она, вынув рот. Слюна протянулась от её губ к головке тощего, блестящая нить. — Блядь, ну что вы, ебать, как черепахи. Давай, — это усатому, — давай, сильнее, на хуй, раздвинь, раздвинь мне, блядь, всё.

Усатый ускорился. Звук — мокрый, шлёпающий — заполнил проход между стеллажами. Книги дрожали. Том «Сказки местечка» лежал на полу, и страницы его шевелились от сквозняка, который шёл из-под двери.

Вениамин наконец пошевелился. Его рука легла на член — медленно, как будто чужая. Он дрочил, глядя на Ольгу, и его лицо — за стёклами очков, за аккуратной бородкой — было неподвижным, как маска. Только глаза двигались — следили за каждым толчком, за каждым сжатием, за каждым вздохом.

Ольга вытащила член тощего изо рта и повернула голову — к Вениамину. Её лицо было мокрым от слюны, щёки горели, очки съехали на кончик носа.

— Веня, — сказала она, и голос её был хриплый, сорванный. — Веня, ты смотришь? Ты, блядь, смотришь?

Он смотрел.

— Запомни, — сказала она. Толчок усатого качнул её вперёд, и она упёрлась ладонью в стеллаж. — Запомни, как это выглядит. Потому что я тебе, на хуй, больше недоступна. Ты понял? Ты — больше — не — получишь — меня. Никогда.

Усатый вдалбливался в неё, и каждое слово выходило рваным, между толчками. Тощий держал её за волосы, кривоногий мял грудь, и Вассерман дрочил на коленях, и его дыхание было свистящим, астматическим.

— Но, — Ольга облизнула губы. Её язык — розовый, мокрый — провёл по верхней. — Но я тебе кое-что предложу.

Её глаза скользнули — мимо Вениамина, мимо Вассермана — к столу у выхода. К шахматисту.

— Вон тот мужик, — сказала она. — Шахматист. Видишь?

Вениамин не повернулся. Но его взгляд — краем, через очки — скользнул к столу. Шахматист сидел неподвижно, рука в штанах, и его лицо — невыразительное, тусклое — было обращено к ним.

— Он, — продолжала Ольга, и усатый толкнулся особенно глубоко, и она выгнулась, и стон вырвался из неё, высокий, тонкий, — он, блядь, тоже дрочит. Как и ты. Вы оба сидите и дрочите. Вы, блядь, одинаковые.

Вениамин сжал член. Его костяшки побелели.

— Так иди, — сказала Ольга. — Иди к нему. Трахни его. Потому что я тебе, Веня, больше не дам. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. А он — он даст. Он, блядь, давно уже хочет. Видишь, как он смотрит?

Шахматист не двигался. Но его рука в штанах остановилась. Его глаза — серые, водянистые — встретились с глазами Вениамина через три метра библиотечной тишины, заполненной стоном, шлёпаньем кожи о кожу и хриплым дыханием.

— Иди, — повторила Ольга. — Иди, блядь, трахни его. Ты же хочешь. Ты, Веня, хочешь. Я вижу.

Вениамин не двигался. Его член пульсировал в руке. На обрезанной головке выступила капля — прозрачная, густая, она повисела и медленно потянулась вниз, как капля чернил.

Усатый кончил. Он вогнался глубоко, замер, и его задницу свело — короткие, резкие толчки. Ольга застонала — не от удовольствия, а от наполненности, от тяжести. Он вышел, и по внутренней стороне её бедра потянулась белесая полоска.

Тощий занял его место. Он вошёл быстро, жёстко, и Ольга охнула и вцепилась в полки. Книги качнулись. Том Бялика упал.

— Бля, — сказала Ольга. — Бля, ну давай, ну еби, еби меня, на хуй, еби.

Кривоногий встал и подсунул свой член к её лицу. Она взяла его — жадно, глубоко, до сдавленного кашля. Вассерман дрочил, и его рука двигалась всё быстрее, и пот катился по его лысине градинами.

Вениамин поднялся. Медленно. Его ноги — голые, худые — переступили через том «Сказок местечка». Он стоял, и его член стоял, и он не прикрывался.

Он пошёл к столу. Босые ступни по холодному линолеуму. Мимо стеллажа с периодикой, мимо корзины со сданными книгами, мимо стула, на котором висели его джинсы и ремень.

Шахматист смотрел на него. Рука в штанах — неподвижная. На доске — позиция, в которой белый конь стоял на ф3, а чёрный ферзь на е6.

Вениамин остановился у стола. Его член — длинный, тонкий, тёмно-красный — был на уровне лица шахматиста. Тот сидел, и его глаза — серые, мутные — были на уровне обрезанной головки.

— Ольга говорит, — произнёс Вениамин тихо, — что ты хочешь.

Шахматист молчал. Его рука медленно вышла из штанов. Пальцы — длинные, с мозолями на указательном и среднем — легли на стол рядом с доской. Он не двигался. Не отстранялся.

Вениамин положил руку ему на затылок. Пальцы — тонкие, с аккуратными ногтями — скользнули по коротким жёстким волосам. Шахматист закрыл глаза. Его рот приоткрылся — чуть, на сантиметр.

Вениамин шагнул ближе. Его член коснулся нижней губы шахматиста. Тот вздрогнул — всем телом, как от удара током. Но не отстранился.

За стеллажами, в проходе с идишской литературой, Ольга стонала. Тощий ебал её — быстро, жёстко, — и кривоногий держал её за волосы, и Вассерман подошёл ближе и стоял на коленях рядом, и его рука двигалась, и он бормотал что-то — неразборчивое, на идише, может, или просто бессмысленные звуки.

— Вот так, — стонала Ольга. — Вот так, блядь, ебите меня, ебите, на хуй, все, все, блядь, все — сюда — все —

И Вениамин, стоя у шахматного стола, медленно ввёл свой член в рот шахматиста. Тот принял — неумело, с хрипом, с кашлем, с рукой, которая инстинктивно легла на бедро Вениамина и сжала. Вениамин положил обе руки на его затылок и двинулся — медленно, в ритме, который не имел ничего общего с тем, что происходило за стеллажами.

Ольга, через стеллаж, через корешки книг, слышала этот звук — влажный, ритмичный, — и стонала, и смеялась, и материлась, и её голос смешивался с голосами незнакомцев, с хрипом Вассермана, с гудением ламп, с шорохом страниц, и библиотека — старая, пыльная, почти пустая — дышала.

(Reply to this) (Thread)

> гудением ламп
Постукивала стрелка спектрометра

(Reply to this) (Parent) (Thread)

Песя порвался от еврейского секса

(Reply to this) (Parent)

Испугался старый гомосек

(Reply to this)