Моя первая порнография
Меткий комментарий Антона к предыдущему посту: "в лермонтове сильной тяги к бабам не ощущается...а жаль, - это серьезно обогатило бы его писания" вызвал во мне воспоминание.
В юности Лермонтов пенился и пузырился интересом к женщинам, что отразилось в нескольких стихах да "Юнкерских поэмах". Взрослея, он действительно больше мцырями да демонами увлекался, причём своими собственными. И в конце концов, он доигрался, когда написал в свой последний год "Душа моя мрачна", а про еблю - ни слова. Известно же, что только тот, "кто поёт и ебёт - два века живёт".
Тем не менее именно Лермонтов стал для меня первой порнографией, но не Юркерскими поэмами - где мне было их достать в 14 лет в те времена? Но зато был в семейной библиотеке четырёхтомник, изданный в 1957 году худлитом. И вот, почитывая первый том, я наткнулся на стихотворение "Счастливый миг", которое Лермонтов написал в 17 лет, причём в примечаниях, которые я всегда любил читать, об этом стихе не писалось ни слова. Так что я додумывал и интерпретировал сам.

Я в то время был ещё девственником на фоне цветущего онанизма и полон желания познать свою первую женщину. И тут я нарываюсь у классика на подробное описание соблазнения, но в то же время беспощадно пропущенного желанного описания ебли, но в то же время имеющегося краткого описания убийственного конца чудного процесса. Но даже одно лишь размусоливание соблазнения меня ошеломило на фоне полного советского литературного безсексья конца 50х начала 60х прошлого века. А я ведь тогда читал всё подряд и в изрядных количествах.

Задели меня тогда до всевозможной глубины следующие строки:

Стыд ненужный отгоня

И действительно, самое главное, что можно сказать о стыде, что он ненужный. А потому его легко отогнать.

От нескромного невежды
Занавесь окно платком

Почему от нескромного неуча надо прятаться, это при том, что ненужный стыд уже отогнан? Почему бы не обучить неуча, а нескромность в вуайеризме просто необходима.

Тронула меня также аргументация "подгоняния" в статус возлюбленной - подрожи и баба разденется:

Так скорее ж... я дрожу.

Потом пошло раздевание, от которого я уже сам дрожал, читая:

О! как полны, как прекрасны
Груди жаркие твои,
Как румяны, сладострастны
Пред мгновением любви;

Румянец я привык считать принадлежностью щёк, а не грудей, хотя я их, грудей, на тот период ещё как будто не видел. Однако я был непоколебимо уверен, что груди не могут быть румяны. Соски - да. Надо сказать было: "Румянец сосков на щеках грудей" - это я уже сейчас придумал.
Но про мгновение любви я сразу понял. Оргазм мне был знаком хорошо, но любовь мне почему-то казалась более протяжённой, куда входил и сам процесс раздевания, и процесс добычи оргазма, а не только сам оргазм. Так что с мгновением я подозревал натяжку.

Вот и маленькая ножка,
Вот и круглый гибкий стан,

Груди уже на этот момент были обнажены, и вот появляется ножка, да ещё маленькая. Если маленькая, то имелась в виду ступня. Но ступня должна была быть видна с самого начала - девица ведь юбку или платье сняла на тот момент и должна была видна быть не маленькая ножка, а полная или смуглая или волосатая, но никак не маленькая нога. Хотя говорят "разведи ножки", но это во множественном числе.
А к тому же, что значит "круглый стан"? Я пытался представить и выходила, что девица - кубышка. Будучи начинающим стихоплётом, я решил, что должно было быть "округлый стан", но втиснуть лишний слог в строку не получалось. Однако я великодушно прощал Лермонтова за ошибку - ведь он осмелился писать о стане вообще, да ещё обнажённом. А коль обнажённый, то пусть хоть круглый.

Под сорочкой лишь немножко
Прячешь ты свой талисман

Под сорочкой я ждал пизду, а в какой-то талисман я не верил. Видно таким эвфемизмом решил воспользоваться Лермонтов, и я это понял и принял.

Дальше я споткнулся о невесть откуда появившегося "злодея"

Так невинна ты, что мнится,
Я, любя тебя,- злодей.

Только что Лермонтов говорил о "мгновении любви", но уговоры девицы с удобным для рифмовки именем начинают идти от противного:

Но ужасным, друг мой Лена,
Миг один не может быть.

то есть жизнь ужасной быть может, но миг - он прекрасен по определению.

А дальше впервые активная и пассивная стороны меняются местами: сначала Лерма раздевал и домагался. Но раздев, испугался и только зырит на уже обнажившуюся девицу:

Полон сладким ожиданьем,
Я лишь взор питаю свой

Тут девице надоела пассивность мальчишки именно тогда, когда надо действовать, и она, несмотря на её утверждаемую Лермой невинность, берёт инициативу на себя:

Ты сама, горя желаньем,
Призовешь меня рукой;

Эта активность женщины возбуждала меня больше всего.

Далее следовал рецепт радикального избавления от мук, который я стал использовать как панацею:

И тогда душа забудет
Все, что в муку ей дано,

А в концовке Лермонтов несказанно удручал меня своей тоской:

И от счастья нас разбудит
Истощение одно.

Я, разумеется, знал ощущение после оргазма, но я также знал, что желание приходит вновь очень быстро, и я делал акцент не на "истощении", потому что оно не "одно", а это только передышка для новых "счастливых мигов". Сексуальный пессимизм Лермонтова был мне чужд. "Если мне в 17 лет достанется баба, то я уж не стану причитать об истощении, а после конца брошусь в новое начало", - мечтал я, перечитывая это стихотворение ещё и ещё.

Разумеется, что в 14 лет мысли мои были не столь осознанны, но я чётко помню похотливый восторг от этого стихотворения, перемешанный с выпестовавшимся решением: нет, я пойду другим путём.
И пошёл.