Шишкин: Венерин волос
Как-то он весь роман работает с жестко выставленным объективом - и будто нарочно игнорирует усталость читательского зрачка, вынужденного раз и навсегда заданному фокусному расстоянию следовать. Следит за происходящим будто с максимальным зумом и с огромного расстояния, из-за чего все, на что ни падает взгляд, лишается глубины и приобретает особую завершенную четкость _отдельного_ предмета. Из-за этой разъятости кажется, что люди на земле давно умерли и взгляд глядящего скользит по явлениям как по надгробиям. Но даже если этот угол (подо)зрения и входит в авторские планы, то он все-таки немного унизителен для меня дышащего: еще успею наглядеться на органы в банках, хочу пока что поглядеть на вздымающуюся ключицу. (Напрасно, конечно, гляжу на достоинства с их изнаночной стороны).

Интересное = там, где „вопросы-ответы“ („дневник“ - чистая стилизация, такого настолько не могу читать, что не понимаю и молчу). Нарочно в них отказывается от связности, вкус романа – вкус изюминок, связанных друг с другом упаковкой, а не лозой. В воспоминании остались сотни кусочков смальты, влепленных в глину при неясном смысле общего рисунка – романная сумма чуть ли не меньше смысла отдельной метафоры. Наборная ручка, какие раньше для ножей из ярких пластмассок вытачивали, а внутри еще трехмерную розу иглой высверливали, для убедительности красоты. По отдельности замечательно, в совокупности – вроде красиво. Но как-то незачем, как та же ручка: стоило ли трудов. Можно было и кусочки на свет поглядеть. И немного смущает нарочитость этого падения в сознание вразнос - не „написано“ ли это, а потом старательно прорисовано, для убедительности?

Выбирает интонацию вдумчивого артистического пересказа, выписывая себе индульгенцию на любой зигзаг. Но в этом тихом голосе чудится опасение заступить за ту опасную черту, за которой начинается необратимая прямая речь, где уже ничего не отмотаешь назад. Любой пересказ – версия, а версия предполагает, что возможен и иной вариант, а инвариантность как-то отрицает судьбу, ради подзарядки которой люди только и читают книжки. А вся „мифология“ (лично мне показавшаяся несносной) только затем и нужна, чтобы за свои слова не отвечать. В ней ничего, кроме трусости рассказчика, давно нету. За всяких Артаксерксов, Дафнисов и Хлой давно пора поэтов, как наперсточников, на площадях сечь.

(Роман, наверное, хороший. Так и не понял, пока читал. Тут проба:
«В интернате для детей-инвалидов воспитательница перетряхивала в спальне у девочек матрасы, копалась в постелях, рылась в тумбочках в поисках запрещенной туши для ресниц, а заветная коробочка, обвязанная ниткой, висела за окном. На рынке в аквариумах для рыбок продавали малосольные огурцы. Небритый кавказец протирал яблоки грязной тряпкой. В школе проходили Гоголя. Молодой учитель объяснял, что побег носа — это побег от смерти, а его возвращение есть возврат к естественному порядку жизни и умирания. Влюбленные ехали в автобусе зачать себе ребенка, прижимались друг к другу в толкучке и вместе со всеми пассажирами приплясывали на задней площадке — потом, дома, она, замерев с пахучей кофемолкой в руках, подумала: “Господи, как просто быть счастливой!” — а он открывал банку сардин, наматывая крышку на ключ, будто заводил этот мир, как часы. А еще кто-то должен был разгружать говяжьи туши, вздернутые на крюки и искрящиеся инеем в вагоне-рефрижераторе, где стоит морозный туман и вокруг лампочки мерцает мглистая светящаяся баранка. И никто в городе больше не знал тайну кавалергардских белых лосин, плотно облегающих ноги, — их надо было надевать мокрыми и высушивать на голом теле»
http://magazines.russ.ru/znamia/2005/4/shi2.html