An example of good russian:

Дом мальчика стоял лицом к реке, зависая окнами и завалинкой над
подмытым крутоярьем, заросшим шептун- травой, чернобыльником, всюду
пролезающей жалицей. К правой скуле дома примыкал городьбою огород, косо и
шатко идущий вдоль лога, в вешневодье залитого до увалов дикой водою,
оставлявшей после отката пластушины льда и свежие водомоины -- земельные
раны, которые тут же начинало затягивать зеленой кожицей плесени. По чуть
приметной ложбине вода иными веснами проникала под жерди заднего прясла,
разливалась под самой уж горой, заполняла яму, из которой когда-то брали
землю на хозяйственную надобность. В яме-бочажине, если год бывал
незасушливый, вода кисла до заморозков, лед на ней получался комковатый,
провально- черный, на него боязно было ступать. В бочажине застревали
щурята, похожие на складной ножик, и гальяны, проспавшие отходную водотечь.
Щурята быстро управлялись с гальянами, самих щурят ребятишки выдергивали
волосяной петлей, либо коршунье и вороны хватали, когда они опрокидывались
от удушья кверху брюхом -- в яму сваливали всякий хлам.
Летом бочажина покрывалась кашей ряски, прорастала вдоль и поперек
зеленой чумой, и только лягухи, серые трясогузки да толстозадые водяные жуки
обитали здесь. Иной раз прилетал с реки чистоплотный куличок. "Как вы тут
живете? -- возмущался. -- Тина, вонь, запущенность". Трясогузки сидят, сидят
да как взовьются, да боем на гостя, затрепыхаются, заперевертываются, что
скомканные бумажки, и раз! -- опять на коряжину либо на камень синичкой
опадут, хвостиком покачивают, комара караулят, повезет, так и муху цапнут.
С гор наползали, цепляясь за колья огорода, лезли на жердь нити
повилики, дедушкиных кудрей и хмеля. Возле бочажины незабудки случались,
розовые каменные лютики и, конечно, осока-резун. Как без нее обойдешься?!
Средь лета огородную кулижку окропляло солнечно-сверкающим курослепом,
сурепкой, голоухими ромашками, сиреневым букашником, а под них, под
откровенно сияющие цветы и пахучие травки лез, прятался вшивый лук,
золотушная трава, несъедобная колючка. Кулижку не косили, привязывали на ней
коня, и он лениво пощипывал на верхосытку зеленую мелочь, но чаще стоял
просто так, задумчиво глазея в заречные дали, или спал стоя.
Ни кулижку, ни огородные межи плугом не теснили -- хватало пространства
всем, хотя и прижали горы бечевкой вытянувшуюся деревушку к самой реке.

На мой взглкд, это образец очень плохого русского кзыка. И я могу объяснить, почему я так считаю, только попозже.

Независимо от качества астафьевской прозы, этот отрывок прекасно доказывает мою мысль. Есло позволите, я эти оба тезиса разверну попозже, когда будет больший кусок времени.

Использование диалектизмов, особенно очень редких, заведомо неизвеснтых читателю диалектизмо, особенно не в прямой речи - признак слабости писателя, неумения создать желаемую интонацию средствами нормального языка. Вот список из первой пары предложений слов, которые отсутстуют в словаре Даля: крутоярье, шептун-трава, жалица, вешневодье, пластушины (причем я подозреваю, что кое-какие из них Астафьев просто выдумал, как вешневодье и пластушины, уж больно по-хлебниковски они выглядят). Три минуты молчания (А Владимова я, в отличии от Астафьева, я считаю хорошим писателем, хорошим стилистом, а не просто ярким публицистом) написаны целиком на жаргоне североморских рыбаков. Но эта книга вся написана от первого лица, жаргон там - характеристика главного героя (или возьмите Фолкнера - многие его книги написаны от лица неграмотных негров, но представьте себе, если бы он начал точно так же писать от лица автора?).
У Астафьева нет ровно никакой необходимости писать на диалекте, а не на общерусском языке, - только желание показать свою "деревенскость", боязнь показаться недостаточно "настоящим". Отсюда и упорная накачка текста перечислением никому не известных ботанических названий. Все эти шептун-трава, курослеп, букашник не создают никаой картины, никого зрительного образа - мы же не знаем, что это за травы. И не в том дело, что не знаем - а в том, что они здесь совершенно незачем, не несут никакой нагрузки, кроме заполнения строки словами.
Заметьте, что дейтвитеьно хорошие деревенские писатели, например Тендряков, не чувствовали необходимости обрушивать на читателя "посконный" диалект, они умели достичь желаемого эффекта литературными средствами - ср., например, описание собаки у Тендрякова:
"До сих пор казалось странным, что медвежатник хвалит только Калинку,
тощую, неказистую, с неопрятно торчащими клочьями шерсти на хребте. Но теперь, когда обе собаки легли рядом, стало видно: в разрезе длинной и узкой пасти Калинки, с выброшенным влажным языком, с желтыми клыками и черными брылами, было что-то безжалостно жестокое, какая-то особая холодная хищность, которая поражает, если внимательно вглядываться в челюсти матерой
щуки; узкие, словно кожа туго подтянута к ушам, глаза скользят по лицам охотников с угрюмым безразличием, в них нет и намека на привычную собачью ласковость. Наверное, ни одному постороннему человеку не приходило досужее желание протянуть руку к этой удлиненной, с зализанным лбом морде и потрепать по-дружески."

Продолжение следует.

Вы спросите - а что я считаю примерами хорошего или даже отличного русского языка. Я привел пример из Тендрякова выше - ну, а самые классические примеры истинного владения русским языком мы находим, например, в "В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана..." или "Шли и шли и пели "Вечную память", и когда останавливались, казалось, что ее по залаженому продолжают петь ноги, лошади, дуновения ветра.". Надеюсь, дальше можно не цитировать, и так знаете?

И последнее - почему Ваша цитата подтверждает мой тезис? Она показывает, что в русском языке нельзя, как в английском, играть синонимами, отличающимися оттенком сmысла - labor, work, chore, job, toil, travail, или, скажем, pale, livid, lurid, pallid, sallow, но если и появляется отрывок с необычно широким словарем - эта широта связана с (оправданным или не оправданным) употреблением жаргиона или диалекта.

Проза требует мысли и мысли, без нее изящные выражения ни к чему не служат. А мысль только дохнет в экстенсивных языковых играх. Текст Тендрякова, действительно, хорош уже тем, что учитывает это, своей общей разумностью. Чуть резанул только словом "досужий", которое из другой оперы и выглядит инкрустацией.

А еще мне показалось, что Вы в качестве примеров приводите почти идентичные по ускорению разбега начала. Которым, конечно, как любому разбегающемуся объекту, прощаешь все рывки и приседания - но и отмечаешь (обычно даже стыдясь себе в этом признаться), что, оказывается, фюзеляж романа не способен к вертикальному взлету, известному по сказкам и "Пиковой даме".

А мне не кажется, что слово досужий из другой оперы. По-другому-то не скажешь. Попробуйте найти этому слову замену, сохранив в точности смысл - не найдете (а в отрывке из Астафьева половину слов можно позаменять...)

Пистаель всегда наиболее тщательно оттачивает начало - поэтому мой выбор был естественен. Но, если хототе, возьмите не начало: "Тьма накрыла ненавидимый прокуратором город..." или "Носовые платки мелькали впотьмах, как сотрясаемые термометры. Показания этих батистовых градусников удручающей пагубой проносились по улице: духота распространялась ими, как кем-то подхваченный слух, как поветрие, как панический ужас. И так же, как распадался без прекословия коснеющий город на кварталы, дома и дворы, так точно состоял ночной воздух из отдельных неподвижных встреч, восклицаний, ссор, кровавых столкновений, шепотов, смешков и шушуканий. "

да, все-таки отлично. И слова, - к слову, - пропадают, растворяются в натяжения смыслов. При том, что с Живаго я так и не знаю, как его применить к себе, что с ним делать.

тьфу, это ж не оттуда. Подумал еще, какая не московская, а венецианская картинка. Может, поэтому и схватило.

Я честно, не пытался Вас ввести в заблуждение, просто я Аппелесвоу Чету очень люблю, и вдруг стукнуло что-нибудь оттуда процитировать. И потом это ранний Пастернак, он тогда больше любил играть словом.

Этот астафьевский текст нужно воспринимать, как этюд. Прочитав пятнадцатитомное собрание сочинений Астафьева, я составил себе достаточно обоснованное мнение об этом писателе. Ему незачем было доказывать свою деревенскость; описания природы доставляли ему огромное наслаждение. Ничего "кондового" в его описаниях нет. В своих письмах он, конечно, радовался, как ребенок, двухтомнику словаря западносибирских говоров, но также писал, что пользоваться этим сокровищем в своей прозе не может, ибо читатель не поймет. Надо отметить, что большинством членов Союза Писателей шестидесятых годов качество прозы оценивалось по изощренным описаниям природы.

Хороший или нехороший это русский - вопрос суб'ективный. Я так с этого отрывка "тащюсь". А с английского меня лично подташнивает, в какие тряпки его не заверни. Собственно диалектизмов в данном тексте не много; наличие того или иного слова в словаре Даля с этой точки зрения ничего не означает.
Синонимы же к словарю этого текста можно подбирать бесконечно. Изощренный стилист Астафьев выбирает из бесконечного числа возможных формулировок стилистиCHески нужные ему: Примыкал городьбою, а не соседствовал оградой, к правой скуле, а не к правому флангу или правой стороне. Он наполную использует гигантcкие лексические возможности русского, перед "коршуньём",
"заперевертываются" и "коряжинами" бледнеют знакомые мне иные языки.

Я не знаю, восхитился бы я тексом типа "Pale Лиза сидела перед окном, оперев ливидное лицо на луридные руки". Если русскому надо, то он и это оформит. А что Вас, русскоязычного, изумляет ряд "labor, work, chore, job, toil, travail" - изумляет в свою очередь меня.

> Надо отметить, что большинством членов Союза Писателей шестидесятых годов качество прозы оценивалось по изощренным описаниям природы.

Это новость. Как и то, что Астафьев писал для членов Союза Писателей. Астафьев был писатель средний, и не великого ума человек. Но искренний, и сердце у него болело за людей по-настоящему, и писал он именн для них, а не для членов Союза.

>не знаю, восхитился бы я тексом типа "Pale Лиза сидела перед окном, оперев ливидное лицо на луридные руки".

Хе-хе.
Слышал я вашего Шаляпина, ни голоса, и слуха. - А где ты его слышал. Да мне вчера Муля напел.

Вот мы толковали о литературе, — продолжал он, — если б у меня были лишние деньги, я бы сейчас сделался малороссийским поэтом.
— Это что еще? хорош поэт! — возразила Дарья Михайловна, — разве вы знаете по-малороссийски?
— Нимало; да оно и не нужно.
— Как не нужно?
— Да так же, не нужно. Стоит только взять лист бумаги и написать наверху: Дума; потом начать так: Гой, ты доля моя, доля! или: Седе казачино Наливайко на кургане!, а там: По-пид горою, по-пид зелено́ю, грае, грае воропае, гоп! гоп! или что-нибудь в этом роде. И дело в шляпе. Печатай и издавай. Малоросс прочтет, подопрет рукою щеку и непременно заплачет, — такая чувствительная душа!
— Помилуйте! — воскликнул Басистов — Что вы это такое говорите? Это ни с чем не сообразно. Я жил в Малороссии, люблю ее и язык ее знаю... «грае, грае воропае» — совершенная бессмыслица.
— Может быть, а хохол все-таки заплачет.

увы, вынужден согласиться с Колумбусом: это не очень хороший русский язык. Мое разочарование от текста несколько покрывается общим уважением к Астафьеву, его чуть вытягивает, но трудно не видеть, как, чувствуя недостаточность своего сообщения, писатель накручивает свой слог за хвост и льет густоты в свой чан. Мне-то сразу вспоминается, в качестве ответного примера народного языка, слог, которым изъясняется само старое крестьянство - никаких наворотов, одно наслаждение кратким удачно вонзающимся словом, причем совершенно не обязательно диалектным. Борис Шергин - вот кто умел писать совершенно в соответствии со старым народным чувством языка.

Годов-то трех сыплю, бывало, по двору. Запнусь и ляпнусь в песок. Встану, осмотрюсь... Если кто видит, рев подыму на всю улицу: пусть знают, что человек страдает. А если нет никого, молча домой уберусь.
(...)
Осенью, когда в море наступят дни гнева и мрака, а об отце вестей долго нет, не знала мама покоя ни днем ни ночью. Выбежит наутро, смотрит к северу, на ответ только чайки вопят к непогоде.
(...)
Ульянкина зыбка висела на хорошей пружине. Мы дернем вниз да отпустим, дернем вниз да отпустим. Ульянка рявкнет да вверх летит, рявкнет да вверх летит. Из люльки девка не выпадет, только вся девка вверх тормашками, где нога, где окутка, где пеленка... Няньки-то были, вишь, немножко постарше Ульянки.
Весной по деревне проходили странники. А взрослых часто нет дома. Соберется нас, малышей, в большой Ульяниной избе много, посидим и испугаемся, что странники придут нас есть. Вот и выставим к двери лопаты да ухваты — странников убивать. А чуть привидится что черное, летим кто под лавку, кто в подпечек, кто в пустой ушат. Сестренка дольше всех суетится:
— Я маленька, меня скоро съедят буки-ти.