олени и странное
Все-таки о том странном переживании я напишу. Все равно так забудется, пропадет, как многие неясно во что - или ни во что не - укладывающиеся истории.
Тогда, в становище у оленеводов, мне понадобилось отойти по нужде. Далеко уйти я не мог, да и куда отходить, когда вокруг тундра? тут нет вертикали, которой ждет субъект, по определению Ветхого Завета, "мочащийся к стене". Все равно мне нужно было остаться наедине с собой. Здесь же было просто негде: странно было застать посреди бескрайней тундры участок, столь плотно заставленный. Палатки бригады стояли с подветренной стороны холмика, покрытого карликовым березняком. Вокруг все было тихо, только ближайшая ко мне палатка сотрясалась изнутри от детских увеселений. Разбредшиеся по становищу однорогие олени тыкались в двери, ожидая хлеба или, замерев, стояли в летаргии, иногда вдруг вздрагивая всем телом, как будто увидев вдруг страшный сон. Скулила сучка, привязанная к длинной жерди в кустарнике, вокруг нее в кружке ожидала своего шанса полдюжины псов. Из палатки вылезли двое парнишек в сапогах, без шапок, с сосредоточенной сгорбленной осанкой отцов. Начали собирать обледенелые сучья, наваленные около дверей - размашисто, без предисловий, не обмолвившись ни словом. К ним подбрели три оленя, стали тыкаться мохнатыми, очертаниями башмака, мордами, ластиться ободранными окровавленными рогами, парнишки оттолкнули ладошками меховые морды. Накормив буржуйку, вылезли обратно с парой лыж, которые тут же поровну поделили между собой. Стали елозить по снегу, между нартами и оленями, по этой тесно, заставленной прощади, все в том же сопении и молчании, потом убрели куда-то. Черный кустарник содрогался от другого кустарника - крупный белый олень чесал свои оставшиеся необрубленными рога о березки. Сучка вылезла наружу, вытащив жердь, на нее навалилась компания кобелей, но мгновенно сцепились между собой, поднялась грызня и рев, покрываемый сверху пронзительным протяжным воплем сучки, полнозвучным и человечьим. Я начал отдаляться прочь от этой жизни. Шаг за шагом, то проваливаясь, то не проваливаясь чунями в снег. Смешно и мучительно было это непонимание: провалится нога сквозь наст или нет, ожидание точки невозврата и пролома. Провалился. Не провалился, осталась подогнутой: зеленая отмотавшаяся ленточка ОЗК на снегу. Обернулся - палатки развернулись строем, как кораблики, слаженно дымя трубами в одну сторону. Дым из всех четырех труб совсем одинаковый. Я почти обошел пригорок, пересек, проломив, след от бурана, легкий, плоский и зубчатый, как прикосновение инопланетной жизни, поверх оленьих лунок. Наконец, поглядев назад еще раз, я встал, произвел сложные манипуляции с двойными штанами, во время которых и так чувствуешь себя беспомощным, замер, стараясь зачем-то, как всегда в лесу, сделать свое присутствие минимальным, незамеченным, оставить в снегу один-единственный прокол. Прошло четверть минуты, в тишине, сопровождаемой потрескиванием снега, и я, наконец, начал убираться вспять, когда слева в поле моего зрения вдруг появился олень, невесть откуда взявшийся. Его голова потянулась к моему колену, он взглянул на меня черными своими непроницаемо-виноватыми глазами, затем опустил рог к снегу, и я со смущением увидел, как он хватанул ртом помеченного снега, прежде чем тронуться дальше. За ним появился, так же бесшумно, следующий - и тоже схватил снега. Пока я завязывал снурки и вбивал в проймы пуговицы, целая процессия причащающихся быков прошла передо мной, уже не обращающих на меня ни малейшего внимания, и вот уже последний бил копытом по достигнутому мшистому дну, давя по нему остатки желтоватого снега, прежде чем его сожрать мохнатыми губами. Я повернулся - вдалеке на замерзшем озерке-чарусе мальчишки пытались кататься каждый на своей лыже, упираясь руками в лед, все олени ушли, будто никого и не было, вокруг было опять то пустоватое, чуть с рыжиной и в крап, пространство малоснежной тундры, и меня обуревали странные, странные чувства