Порадовался и огорчился, прочитав ответы на свое начало некоего размышления. Конечно, содержание предыдущей серии в том, что агент Смит решил выяснить, где повстанцы будут строить свою Крепкую Башню, и попробовав известные всем места застройки, не смог отыскать базальта под глиной. В следующей серии Смит будет рыть глубже и расширять поле поисков.
К чему применить свою жизненную силу, которая от сокращения поля своего применения должна, вроде бы, концентрироваться. Знак вопроса. «Вещи серьезные – жизнь и смерть, любовь». Но не наше дело звать ни любовь ни смерть, - а что такое жизнь, я не знаю. Расскажите, что ли. Смерть – эта такая последняя страничка в журнале кроссвордов: на предыдущих 64 страницах вы, дурни, имели, да проспали в электричке, следующие решения. Любовь – наверное, выход за границы оболочки личности, и за это, наверное, ее и ценят люди. Это могучий катализатор, это упругий трамплин, но он не рождает нового качества. Если повезет, рядом будет человек, который поймет и поддержит, но это все ведь здесь, на нашем же этаже. И все вокруг, ждут от меня, агента, действия и результата, как Ирод от Христа: walk across my swimming-pool.
Но мы, повстанцы ночных снов, не обнаружили, на чем строить Крепкую Башню. Пока разосланные геодезисты бродят по лугам, я утешаюсь картинками, читаю, заставляю себя думать, радуясь, когда мысль ускользает из-под принуждения и отыскивает свои вещи для обтекания. Совершаю дневной рацион не слишком интересных дел, нужных для пищеварения, - отдаю кесарю кесарево: бедный кесарь! Вот вам, наконец, знающим ответы, блаженствующим в истинной реальности, рассказываю вслух то, что меня беспокоит в матрице, убегаю от искушения выдавать готовые слитки, которые нельзя ни поковырять ни прокомментировать. Понимаю: если ты такой опустелый и трухлявый, то давай, возлетай – но я не вижу, куда и не вижу, зачем. И я не вижу, не самообман ли это. Заходил в воскресенье в церковь, и опять почувствовал себя там не в своей тарелке – неловко как-то всех этих бабушек со свечками. Может быть, и хотел бы, но ведь для этого так нужно себя обтесать со всех сторон, что, может быть, все с себя и стешешь, что посмертно пригодится. Понимаешь, что для большинства здесь живущих это такой удобный клуб по интересам, где можно без эксцессов воспитать детей, где и профсоюз и касса взаимовыручки, и пусть процент небольшой, но банк-то больно надежен, а в бурное время это важней всего. Куда мне послать своего демона, приподнимающего крыши – в Лхассу, в Мекку, на Мертвое море? попримерять мировые религии, как Владимир в Повестях Временных Лет. Неловко, неловко – ну это же верное чувство, первое, недоказуемое для продавца обувного магазина, с такой надеждой держащего пустую коробку – но стоит этому чувству неловкости не поверить, как завтра окажешься уже с кровавой мозолью.
Может быть, это непонятно никому – но жизнь имеет смысл только когда тот талант серебра, который всем с рождения полагается, как нефтяная квота в арабских эмиратах, - сдан с рук, заложен у мудрого ростовщика, иначе он мешает работе, он занимает руки, он натирает хребет, закинутый на спину в своем мешке. И с которого, пристрой мы его, вложи мы его, «мы получаем процент в виде слез радости, неведомых снов». Моя персональная проблема в том, что этот талант у меня в руках, я уже к нему привык, даже сшил ему специальный мешочек на брюхе, который беспокоит меня не больше грыжи, и я его изредка тайком поправляю, когда он больно в кожу впивается. И любое перемещение для меня бессмысленно, и только когда в очередном обменном пункте вдруг немного разгорается лупа у очередного ростовщика – только тогда я чувствую вдруг нежданное облегчение, и жизнь кажется tot yt еще не потерявшей цели и задачи, наливается светом, воздухом, будущим, вспухает радужным пузырем счастья, который, увы, не вечен – возвращаемый через стол слиток углом вспарывает его.
Что я знаю точно – что когда вдруг я останусь налегке, я не смогу даже поверить, что оно было, это заключение.