Войти в систему

Home
    - Создать дневник
    - Написать в дневник
       - Подробный режим

LJ.Rossia.org
    - Новости сайта
    - Общие настройки
    - Sitemap
    - Оплата
    - ljr-fif

Редактировать...
    - Настройки
    - Список друзей
    - Дневник
    - Картинки
    - Пароль
    - Вид дневника

Сообщества

Настроить S2

Помощь
    - Забыли пароль?
    - FAQ
    - Тех. поддержка



Пишет bruno_westev ([info]bruno_westev)
@ 2010-06-07 09:19:00


Previous Entry  Add to memories!  Tell a Friend!  Next Entry
Entry tags:Чаадаев

Басманное сумасшествие
7 июня 1794 года родился Петр Яковлевич Чаадаев, друг Грибоедова и Пушкина, философ, человек трагической судьбы, при жизни монаршим указом объявленный сумасшедшим…
Имя Чаадаева известно любому школьнику. Правда, знают его лишь в связи с посланием к нему Пушкина: «Пока свободою горим, пока сердца для чести живы, мой друг, отчизне посвятим души прекрасные порывы!»

Сколько лет прошло, а только одно и усвоили – душить прекрасные порывы...
И лишь немногие знают, что это была за личность. Чаадаев начинал карьеру в гвардии. Гусаром. Начинал геройски. Так что мог остаться в истории по этой части. Но он встал на иную стезю. Отшельником жил во флигеле дома Левашовых на Новой Басманной, вознамерился мыслить – и даже судить! – о перспективах и судьбе Отечества. Его раздумья отразились в "философических письмах", и первое из них за полгода до смерти Пушкина появилось в журнале "Телескоп". «Века и поколения протекли для нас бесплодно… В крови у нас есть что-то такое, что отвергает настоящий прогресс» - это лишь крохотка из напечатанного. Властей предержащих это не могло не возмутить. Император назвал письмо «смесью дерзостной бессмыслицы, достойной умалишенного». Сейчас и не понять сразу – чего это он так взбеленился. Однако редактора Надеждина сослали в глушь, философа же (Сербский отдыхает!) – просто-напросто объявили повредившимся разумом. Каждый день к нему являлся врач для освидетельствования, философ числился под домашним арестом, ему разрешалось лишь раз в день выходить на прогулку. Через полтора года ограничения сняли при условии, чтоб он вздумал ничего больше писать. Но шлюз уже был прорван. Мыслительных потоков было не сдержать – и вот уже замаячили на философском фарватере новые вехи - славянофилы и западники. Невозможно представить развитие русской философской школы, не появись Чаадаев. Порой человечество должно почитать и таких вот, с позволения сказать, безумцев. Не зря к нему адресовано обращение Пушкина: «Товарищ, верь: взойдет она, звезда пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна, и на обломках самовластья напишут наши имена!»

Чаадаев – человек мира. Путешествуя по Европе, он познакомился со многими выдающимися учеными, например, с Шеллингом, который отзывался о Чаадаеве как о "самой замечательной личности из всех, кого он знал". Чаадаев до сих пор остается загадкой как для исследователей его творчества, так и для рядовых читателей

«Есть разные способы любить свое отечество, – пишет Чаадаев, – например, самоед, любящий свои родные снега, которые сделали его близоруким, закоптелую юрту, где он, скорчившись, проводит половину своей жизни, и прогорклый олений жир, заражающий вокруг него воздух зловонием, любит свою страну конечно иначе, нежели английский гражданин, гордый учреждениями и высокой цивилизацией своего славного острова; и без сомнения, было бы прискорбно для нас, если бы нам все еще приходилось любить места, где мы родились, на манер самоедов. Прекрасная вещь — любовь к отечеству, но есть еще нечто более прекрасное — это любовь к истине».

Одна из причин распространения нигилизма как раз в том и состоит, что часть нашей интеллигенции неуважительно относится к прошлому своей страны. Впоследствии Николай Данилевский напомнит таким любителям, что немцы и французы любят все периоды своей истории. Словом, порой наше образованное сословие глядит на собственную историю как бы сквозь «европейские очки» - видят ее глазами западных публицистов. Эту тенденцию у Чаадаева подметил Пушкин. Он писал философу: «Но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой Бог ее дал».

Чаадаев глубоко связан с русским либерализмом и радикализмом первых десятилетий XIX века. Тогда особо актуальна была потребность перемен в русской жизни. Ведь поначалу – до 1812-го года – либерализм декларировался даже сверху. Молодые люди мечтали о переустройстве России. В упоении победы над Наполеоном стали возникать различные объединения молодежи. И Пушкин несомненно точно подметил способности Чаадаева к большой государственной активности: «Он высшей волею небес рожден в оковах службы царской, он в Риме был бы Брут, в Афинах – Периклес, а здесь - он офицер гусарский».

Словом, Чаадаеву были близки многие стороны в русском либерализме и радикализме, хотя впоследствии он сурово и с осуждением относился к восстанию декабристов.
Чаадаев писал Пушкину (1829), что его "пламеннейшее желание - видеть Пушкина посвященным в тайну времени". В этом выражается его жажда познать "тайну времени", прикоснуться к той священной мистерии, которая совершается под покровом внешних исторических событий. Чаадаев защищает свободу человека, говорит о его ответственности за историю (хотя исторический процесс – это таинство, движимое промыслом), и потому возражает против "суеверной идеи повседневного вмешательства Бога". Чем сильнее чувствует Чаадаев религиозный смысл истории, тем настойчивее утверждает ответственность и свободу человека.
«Мы принадлежим к числу тех наций, которые существуют лишь для того, чтобы дать миру какой-нибудь важный урок», - утверждал Чаадаев. Он уверял, что Россия призвана к необъятному умственному делу: ее задача - дать в свое время разрешение всем вопросам, возбуждающим споры в Европе. Чаадаев пришел к убеждению, что очередь для России выступить на поприще исторического действования еще не наступила.
Вся значительность (для русской мысли) построений Чаадаева в том и состоит, что многие выдающиеся мыслители в России разрабатывали темы, поднятые Чаадаевым, хотя и не разделяли многих его выводов.