Войти в систему

Home
    - Создать дневник
    - Написать в дневник
       - Подробный режим

LJ.Rossia.org
    - Новости сайта
    - Общие настройки
    - Sitemap
    - Оплата
    - ljr-fif

Редактировать...
    - Настройки
    - Список друзей
    - Дневник
    - Картинки
    - Пароль
    - Вид дневника

Сообщества

Настроить S2

Помощь
    - Забыли пароль?
    - FAQ
    - Тех. поддержка



Пишет bruno_westev ([info]bruno_westev)
@ 2010-03-23 04:19:00


Previous Entry  Add to memories!  Tell a Friend!  Next Entry
Entry tags:Пришвин

Писатель - это стрелочник времени...
Сейчас стали много издавать Пришвина – его дневники и проч.
Когда-то я его не жаловал – вроде б очень детский такой литератор.
А ведь и нет!
Особо поразили меня и многие обстоятельства его жизни. Начиная даже просто с дат...
Кстати, прекрасная книга его заключительной жены – но это отдельная тема.
А Пришвин требует вдумчивого подхода...

Кто живет слишком нервной напряженной жизнью - тот не создаст ничего великого, истратив силы лишь на то, чтобы выжить, - говаривали Гонкуры. И уже давно укоренился стереотип, что Пришвин - кроткое дитя природы, созерцатель и охотник, наподобие Бианки, уединился в свои кущи долин и рек, быть может, для того, чтоб убежать от грозовых веяний времени, подобно Флоберу, который до того ненавидел жизнь, что считал лучшим способом сосуществования с нею - избегать ее, и сравнивал себя с амазонками, которые выжигали себе грудь, чтоб было сподручнее натягивать лук.
Вот парадокс: Пришвин родился почти одновременно с такими именитыми литераторами, как Бунин и Куприн, Леонид Андреев и Горький. Он формировался в разгар славы Чехова, был по возрасту младше Блока... Словом, громокипящие глашатаи и властители дум были ему знакомы не понаслышке. А он... Он врезался в массовое сознание негромкими, хотя и весьма мастеровитыми и трогательными созданиями, в которых воспевал природу и которые, кроме как несмышленую малышню, уж больше никого заинтересовать не смогут. Казалось бы, удобная позиция для самосохранения. Когда его великие спутники убивали себя и спивались, уходили в изгнание и подвергались забвению, исчезали в чекистских подвалах и на лесоповалах, иные спасались лищь тем, что ловчили и приспосабливались к лизоблюдству, охотно прикармливались властью и воспевали мудрость ее. Уходили в переводы или агукали с детишками - и то это не всегда и не всех спасало. А он вроде бы как-то в безбедной безопасности просуществовал на обочине глобальных перемен.

Михаилу Пришвину не нужно было утверждаться в статусе писателя после 1917 года. Ему уже было сорок четыре года и он давно состоялся. Его рассказ "Голубое знамя" идеологически предвосхитил поэму Блока "Двенадцать" - своеобразное оправдание стихийного мятежа. Пришвин видел в революции "заворошку" - победу Хаоса над Логосом. Пришвин первым опробовал практику "писем к вождям" - попытка пробиться к истине в стане глухарей. В 1922 году он апеллировал к Троцкому - просил ознакомиться с повестью "Раб обезьяний" (впоследствии названной "Мирская чаша"), якобы наркомвоенмор ответствовал: "Признаю за вещью крупные художественные достоинства, но с политической точки зрения она сплошь контрреволюционна"
Какая приманка для ЧК! Могли ведь и припомнить учебу в Лейпцигском университете (на агронома) блестящее владение немецким, сотрудничество в "Воле России", помощь друзьям-лагерникам... Но несчастье обходило его. Пришвин пишет автобиографические романы. Его "Кащееву цепь" и "Журавлиную родину" критика обвинила в бегстве от жизни, оправдании дореволюционого бытия. Писатель был обвинен в приверженности к славянофильской, созерцательной литературе, что означало в те годы одно - враждебное отношение к пролетарскому литературному делу. Ведь даже Андрей Платонов по поводу повести Пришвина ("Неодетая весна") в сороковом году писал, что автор стремится "отделиться от людей и сбросить с себя нагрузку общей участи из-за неуверенности, что деятельность людей приведет их к истине, к высшему благу, к прекрасной жизни".
Пришвин не был созвучен эпохе всеобщего энтузиазма, стремление "спрятаться в охотничьи рассказы" оправдано и тем, что угрюмый провидец не был склонен к оголтелой радости. "Кончилась "передышка" Ленина, - записывает он в дневнике 23 апреля 1929 года. - Начинается сталинское наступление". Главное - не мозолить глаза. Сослать себя хоть в монастырь, и Пришвин стал на путь отшельника - там, где кончил свои дни его духовный наставник - Василий Розанов, - в Сергиевом Посаде. Тени великих предков - Достоевского, Сергея Аксакова, Льва Толстого будоражили воображение его - поэты и цари, власть и художник... С Пушкина это началось, и бесконечно прав был наш бессмертный гений: место поэта - одно-единственное - над схваткой. "Горький продолжает меня тревожить оценкой современности "по хорошему". Я, может быть, и сам бы занял эту позицию, если бы разрешалось прикидывать мысль по-плохому". Да, он, такой вроде бы благополучный, был явно не в ладах с "тысячелетьем", которое в ту пору было на дворем - вплоть до желания истребить свою бессмертную душу. На дворе стоял тысяча девятьсот тридцатый... И ведь не сам ли "буревестник" утверждал, что птицы воспевают богов земли и неба - только с голода; свои же - свободные! - песни они поют от любви - так же, как и другие честные художники. "И я отстаиваю право, долг и необходимость каждого быть на своем месте. Вот отсюда как-то и расходятся все лучи моей "контрреволюционности": стоя на своем месте, я все вижу изнутри, а не сверху... И потому, если мне дадут анкету с требованием подтверждения своего умереть на войне с буржуазией, я это подпишу и умру, но если в анкете будет еще требование написать поэму о наших достижениях, я откажусь: потому что поэма делаются той сущностью личности, которая прорастает в будущее и тем самым ускользает от диктатуры данного момента".
Когда его жизнь уже клонилась к закату, он подметил в своих писаниях сходство с Тютчевым. У того в начале творчества природа и - вслед за ней - душа человеческая существовали параллельно, а в последних творениях природа и человек сливаются воедино. "Я тоже так шел, - заметил Пришвин, - достигнув совершенства в детских рассказах. Но это единство не есть уступка природе, а сознание своего родства и высшего руководящего значения в мировом творчестве". И это не кокетство и не излишняя похвальба, это сокровенное признание делается самому себе - в дневнике. При этом запись относится к разгару войны. Блажен, кто в годы роковые... И кажущаяся власть природы над временем оказывается иллюзией. В лесах, за горами и лугами, в болотах не скрыться от вихря жизни, о чем он и заметил в сорок втором году без ложного пафоса: "Я должен быть на страже времени, без чувства своей со-временности невозможно оставаться писателем, писатель - это стрелочник времени...".

Друг Блока и Андрея Белого, Есенина и Пришвина, критик, публицист и мыслитель Иванов-Разумник с присущим ему максимализмом дал оценку творчества Пришвина по "гамбургскому счету": "В "Поднятой целине" - все по шаблону, вплоть до увеселительного деда; "Похищение Европы" - написано по лучшим образцам и адски скучно; "Петр" - не роман, а сборник сцен, иной раз очень живых и выпуклых; "Я люблю" - технически до жалости беспомощно; "Капитальный ремонт" - вещь совершенно мертвая. Перед всеми этими писателями Сергеев-Ценский, например, - совершенный Монблан, а "Золотой Рог" Пришвина... недосягаемый Эверест".
Сейчас у нас, можно сказать, нет книжного дефицита, но книг Пришвина в магазинах нет. Полно "Блюхера" да всякого "милорда глупого", а наш классик, видать, не востребован. Но тут не о надежде речь - об уверенности. В том, что и этот, казалось бы, "античный" для нынешних образованцев летописец будет очищен от праха и по достоинству оценен. "Снег еще глубок, но так зернист, что даже заяц проваливается до земли и своим брюхом чешет снег наверху. После дороги птицы перелетают кормиться на поля, на те места, где стало черно.Все березы на дожде как бы радостно плачут; сверкая, летят вниз капли, гаснут в снегу, отчего мало-помалу снег становится зернистым. Последние хрустящие остатки льда на дороге - их называют черепками. И то ледяное ложе, по которому бежал поток, тоже размыло и размякло: под водой на этом желтом ложе заяц, перебегая на ту сторону ночью, оставил следы..." Конечно, если бы даже Пришвин не оставил ничего больше чарующих картин русской природы, он и тогда бы избежал забвения. Но этот одухотворенный мыслитель намного глубже и он еще долго останется нашим современником, отвечающим на многие сокровенные вопросы сегодняшнего бытия.