Певец Серебряного века
Георгий Иванов, поэт-акмеист, мемуарист, прозаик, член общества «Зеленая лампа», вынужденный с приходом большевизма оставить родину, но в душе так и не расставшийся с ней, родился 10 ноября 1894 года.

Безмятежное было детство в родовом имении, где у маленького Георгия был даже свой остров – крошечный – подарок отца. Идиллия недолго длилась – отец вдруг выбросился на ходу из поезда. Поговаривали, что он не мог пережить разорения и предварительно даже застраховался… Все предки Иванова были военными – так и будущего поэта отдали в кадетский корпус. Но традиции рода на нем так и прервались: он не закончил учебу, и с шестнадцати лет жил одною поэзией – печатался в «Аполлоне», познакомился с Блоком и Гумилевым. Стали выходить сборники его стихов «Отплытье на остров Цитеру», «Горница», «Памятник славы», «Вереск»… Каждый из них становился событием. И вот – революция. Георгий Иванов остался поэтом, но не принял новую действительность. Сборник «Сады» (1921) носит нарочито отстраненный от реалий жизни характер. Поэт не оказывал открытого сопротивления большевизму, он попросту игнорировал его. Перебивался с хлеба на квас переводами, но перевертышем не стал.
Сегодня вызывает изумление, что революция, поразившая все и вся, не затронула струн поэтической лиры Георгия Иванова. Он откровенно противился «музыке революции» - рисовал поэтические пейзажи. Идя к сути от стихотворчества, а не от реальности, Иванов достигал примечательного эффекта. В негромких строчках, во многом искусственных, неожиданно пробивалась великая человеческая боль.
Тогда ему не было дано перекричать гвалт времени, но строки его оказались бессмертными:

Легкий месяц блеснет над крестами забытых могил,
Томный луч озарит разрушенья унылую груду,
Тёплый ветер вздохнет: я травою и облаком был,
Человеческим сердцем я тоже когда-нибудь буду.

Но вот оказалось, что и к новой власти можно приспособиться, точнее – воспользоваться кретинизмом чиновников. Вдруг открылось и Георгию Иванову окно в Европу – осенью двадцать второго его командировали в Берлин для… составления репертуара государственных театров. Естественно, он не возвратился. Так и прожил до конца своих дней во Франции.
Оказалось, что уехал он не только от России, но и от себя самого. Эмиграция принесла годы поэтической немоты. Но вот и опять прорезался его поэтический голос - сборник стихов «Розы», мемуары «Петербургские зимы», роман «Третий Рим», прозаическая поэма «Распад атома»… Казалось, литературная жизнь продолжалась, однако война поломала привычный ритм. Иванов скрывался от гитлеровского нашествия – влачил почти нищенское существование вдали от Парижа. Стихи послевоенных лет – ностальгия по родине, ушедшему времени, несбывшимся мечтам.

Ты не расслышала, а я не повторил.
Был Петербург, апрель, закатный час…
Сиянье, волны, каменные львы…
И ветерок с Невы
Договорил за нас.
Ты улыбалась. Ты не поняла,
Что будет с нами, что нас ждет.
Черемуха в твоих руках цвела…
Вот наша жизнь прошла,
А это не пройдет.

Закат его лет было печален – дом престарелых на юге Франции. Так что внешняя канва его жизни небогата событиями, и только в последние годы его книги вернулись на родину и обрели восторженных почитателей. Трагедия последних лет поэта была ведь и в том, что он точно знал: его стихи не найдут отклика. На родине в ту пору никто б и не взялся издавать рьяного противника большевизма, а французам какой-то русский поэт и вовсе был не нужен. Тем более, что после войны отношение к русской эмиграции в Европе изменилось: сочувствие сменилось презрением.

Перед тем как умереть,
Надо же глаза закрыть.
Перед тем, как замолчать,
Надо же поговорить.

В его «Посмертном дневнике» есть строки, которые словно замыкают его жизненный круг, он сам себя поставил на приличествующее место в литературной иерархии: «Зимний День. Петербург. С Гумилёвым вдвоем, вдоль замерзшей Невы, как по берегу Леты, мы спокойно классически просто идем, как попарно когда-то ходили поэты…».
«Среди других талантов гений выделяется тем, что не считается с вкусами эпохи, лицом и грудью идет против них, круша установленные каноны, - пишет петербургский критик Андрей Арьев. - Георгий Иванов, может быть, единственный в русской литературе поэт, ставший великим, с вкусами своих современников не разойдясь. Вкус для него - это синоним совести, ее неугомонный и неумолимый заместитель».
Георгий Иванов жил как будто затем, чтобы убедиться в ущербной неполноте обычных житейских связей и самой человеческой жизни. С шестнадцати лет он был "только поэтом". В «табели о рангах» ценностей культуры Серебряного века звание поэта ощущалось как высшее. Оно не могло быть отобрано никогда.
Георгий Иванов был романтическим лириком, прозревающим сквозь мировое уродство надмирное призрачное сияние.

Даже больше того. И совсем я не здесь,
Не на юге, а в северной царской столице.
Там остался я жить. Настоящий. Я – весь.
Эмигрантская быль мне всего только снится –
И Берлин, и Париж, и постылая Ницца.

Он, пожалуй, лучше всех поэтов Серебряного века отразил вечные полярные символы жизни, звездное сияние и нищету человеческой жизни. Все это соседствует в его стихах в грустной гармонии:

А люди? Ну на что мне люди?
Идет мужик, ведет быка.
Сидит торговка: ноги, груди,
Платочек, круглые бока.
Природа? Вот она, природа -
То дождь и холод, то жара.
Тоска в любое время года,
Как дребезжанье комара.
Конечно, есть и развлеченья:
Страх бедности, любви мученья,
Искусства сладкий леденец,
Самоубийство, наконец.

Он был непреклонен в своей ненависти к деспотии, обрушившейся на родную страну. И даже восторг по поводу победы советских войск в сорок пятом не коснулся его. Он сжигал мосты, но оставался искренним:

Я за войну, за интервенцию,
Я за царя, хоть мертвеца.
Российскую интеллигенцию
Я презираю до конца.

И вдруг… Казалось, кто-то еще, а не поэт Георгий Иванов вдруг диктует ему проникновенный возвышенные строки:

Над облаками и веками
Бессмертной музыки хвала -
Россия русскими руками
Себя спасла и мир спасла.
Сияет солнце, вьется знамя,
И те же вещие слова:
"Ребята, не Москва ль за нами?"
Нет, много больше, чем Москва!

Это стихотворение «На взятие Берлина...» - при жизни Иванова нигде не напечатанное - столь значительно, прекрасно-возвышенно, высокоправдиво, что объяснить его случайностью или иллюзиями невозможно. Здесь начала и основания его поэзии, пребывания в мире. И у этого откровения есть свои корни, ведь еще в пятнадцатом году, эстетствующий стихотворец, не остался в стороне от судеб Отечества:

Не силы темные, глухие
Даруют первенство в бою:
Телохранители святые
Твой направляют шаг, Россия,
И укрепляют мощь твою!

Пронзительный лирик вернулся домой – переиздаются книги Георгия Иванова, его звезда на поэтическом небосклоне не оказалась заслоненной, его голос продолжает звучать.