Войти в систему

Home
    - Создать дневник
    - Написать в дневник
       - Подробный режим

LJ.Rossia.org
    - Новости сайта
    - Общие настройки
    - Sitemap
    - Оплата
    - ljr-fif

Редактировать...
    - Настройки
    - Список друзей
    - Дневник
    - Картинки
    - Пароль
    - Вид дневника

Сообщества

Настроить S2

Помощь
    - Забыли пароль?
    - FAQ
    - Тех. поддержка



Пишет bruno_westev ([info]bruno_westev)
@ 2012-10-05 16:08:00


Previous Entry  Add to memories!  Tell a Friend!  Next Entry
Entry tags:Ассистент акробатки

Баба - она и в Африке... дура
Сколько раз я говорил себе: не связывайся с дурами! И вот...

Ведь знал Ирину, ну, допустим, не был близок к ней настолько, чтоб уж совсем отвращенье испытывать, однако мог бы догадываться, что такие хвори с таким диагнозом не лечатся.

Так нет, надо было лезть.

Когда попятили Плевковского, кормилец вознамерился сэкономить на жалованье и не стал брать нового редактора. И правильно сделал. С новым я бы тоже не ужился – пришел бы фанфарон, не въезжающий в нашу специфику, и принялся бы надувать щеки, как это делал, к примеру, Подлавручников. А я танцуй перед этим фанфароном!

Конечно, мне прибавилось хлопот, ведь надо было находить эти текстики, заметки. Требования у наших командиров были не ахти какие уж суворовские, но все-таки самому хотелось что-то делать, чтоб уж вконец не обрыдлеть себе. Тем более что Плевковский вообще не правил текстов, сунет дискету в компьютер и поехало, только иногда приходил и сокращал – тут уже ничего не поделаешь: раз не влезало.

Тут смотрю, в журнале «Замена» мелькает знакомая фамилия, в еженедельнике «Свисток» – другая, в газете «Истины» – третья... Начал аккурат с третьей – ею была Ирина. Вспомнил ее специфическую монголо-татарскую физиономию, чуть косоглазая была; в этом и шарм. Папа ее был клоуном, работал в филармонии, мотался по деревням с репризами. Мама была очень похожа на Ирину, только немного постарше. Так что Ирина в маму пошла. Я почему маму знаю – потому что видел ее. Видел ее я в Оружейной палате – туда у нас был культпоход, ну и она с мамой пришла. Рядом они смотрелись как сестры-близнецы. Ну папа у нее клоун. Мотался по деревням. Ну я и не увидел его.

Надо сказать, я и сам был в свое время близок к филармоническим кругам. В областной филармонии два месяца служил ассистентом акробатки Ниночки Пилюгиной. Мне должны были платить три-пятьдесят за каждое ее выступление, плюс полтора – на такси. Ниночка была красоточкой среднего стандарта и роста, а также неопределенного возраста. Перед выступлением она накрашивалась так, что в любом случае выглядела привлекательной. Особенно – если глядеть ряда так из тридцатого. Ниночка Пилюгина, как я сказал, была акробаткой. Еще, говорили, номер ее называется «каучук». То есть – она демонстрировала неимоверную гибкость. Под соответствующую музыку. Печальную и немного занудную, то есть было непонятно, чего же в ней больше – занудства или печали. Прожектора, овации, словом, слава. Про нее аккурат должны были напечатать в журнале «Замена» заметку. Так случилось, что мне посчастливилось купить журнал едва ли не раньше всех. Звоню ей по телефону:

– Ниночка, поздравляю, все колокола мира... «Непсабадшаг», «Нотисиас де ой», «Тре крунур», «Женьмин жибао» и даже «Унита ле писсуа» - только и пишут наперебой о вас.. Ну и, конечно же, наш журнал «Замена». Это не перепечатка?

Мои шутки не все всегда понимают. Но от ее реакции я и сам опешил. Хотя чего она сказала особенного? Всего лишь произнесла:

– Правда? А где их можно купить?

В журнале «Замена» заметка о ней занимала осьмушку полосы. Незатейливый грязно-серый отпечаток, пытался передать динамику и страстный порыв молодого организма, трепетно извивающегося на раскладном столике... Издержки полиграфической интерпретации образа и взялся выправить сочинитель подписи к снимку, состоящей из двух абзацев. Правда, интерпретатор, похоже, больше пытался выразить себя, поскольку весь первый абзац красиво живописал неповторимые впечатления, оставшиеся в душе сочинителя...

А позвонил ей я не прихоти ради, по – обязанности. По утрам сам не ведал еще, где и как предстоит выступать нам с Ниночкой Пилюгиной, поэтому и звонил ей. Задача была проста. У меня стоял (в коридоре) складной стол, размерами похожий на кровать-раскладушку, но раза в три тяжелее; стол был в стеганом чехле с лямками, как у рюкзака. Обхватив сие приспособление, я и должен был маршировать на «точку» – в клуб щеточной фабрики имени XVIII партконференции, дом офицеров или еще куда пошлют. Столик, разумеется, был несколько громоздковат для мобильных перемещений, вот почему полагалось на его транспортировку всякий раз по полтора рубля на такси. Но почему-то эти денежки выдавали не мне, а – непосредственно Ниночке. Считалось, что она должна передавать их мне, однако, забегая вперед, скажу: она ни разу этого не сделала. Сама за каждое выступление получала семь-пятьдесят, я - три-пятьдесят. И эти полтора рубля, перекатываясь на ее чашу весов, увеличивали ее гонорар до девяти рублей, усугубляя неравенство между нами. Ибо, если бы она честно отдавала мне эти полтора рубля, то каждый вечер у меня получалось бы не три-пятьдесят, а уже пять, и разница между нашими
вспомоществованиями была бы уже не пять-пятьдесят, а два с полтинником... Короче: хочешь-не-хочешь, а столик надо было куда-то тащить. Чаще всего я вез его на троллейбусе вовсе бесплатно. Хотя однажды был случай, что шофер автобуса, увидев меня с поклажей в зеркало, не поленился затормозить, выкарабкаться из своего закутка и осведомиться у меня, оплатил ли я багаж. В другой раз, когда я ночью плелся к себе домой, меня остановил милицейский патруль. Паспорт проверили – и отпустили. Словом, работа та была не для самоутверждения. Тем более, что сами артисты относились ко мне, словно к быдлу, человеку не их круга, и вообще – второго сорта, что и проявлялось в моей зарплате, даже если бы Ниночка Пилюгина не мухлевала. Однажды в Выборге я стоял в гримерке, прислушиваясь к разговору музыкантов. Один из них, по фамилии Цейтлин, что-то рассказывал грустное своим одноансамблевчанам. Я бы и не знал, что он Цейтлин, я вообще чаще всего не идентифицирую евреев, за исключением наиболее ярко выраженных, но тут он сам, жалуясь, как его не пустили куда-то погастролировать, сказал раздраженно и жалобно:

– Конечно, кто тебя пустит, если твоя фамилия – Цейтлин.

Я, конечно, не видел в этой фамилии ничего предосудительного, это же не Шерхебель какой-нибудь. Кстати, через пару лет меня Волгоградском районе Москвы призвали на неделю в военкомат, вместе с десятком таких же оболтусов переписывать карточки военнообязанных – бланки поменялись, стали ỳже в ширину и короче в высоту, вот и надо было с замшелых картонок переписать на новые. Там я столкнулся с невиданным прежде проявлением местечкового антисемитизма. А как иначе это называть, если военнообязанный Шпайзман вдруг меняет фамилию на Денисова – ну мало ли что бывает, может, решил начать новую жизнь с новой супругой. Но кто-то написал в примечаниях: фамилия изменена ввиду... неблагозвучности. Чем не угодил им солдат по фамилии Шпайзман. По мне, так она очень даже симпатичная, в ней ощущается энергия и лукавство. Вот у нас был в шестьдесят втором году завлабораторией Шишман – ни энергии в нем не было, ни лукавства. А только два зама – Розет и Гордин, хоть эти могли посмеяться! Гордин, к примеру, говорил: «Эй, Розет, пойдем в клозет!» – А тот ему: «Нет, Гордин, иди один!». Гордин вообще был озорником, у него и вид был такого ухаря – похож был на французского какого-нибудь киногероя. Розет – рыжий и веснушчатый – не такой фотогеничный и эффектный, тем не менее как индивидуум был достаточно ярок: если б он имел похожую сестренку, та могла бы подвизаться в тюзе в амплуа какого-нибудь Гекльбери Финна. Ну а Шишман... Он был до того безлик, что когда во время уборки лабораторного помещения Гордин, Розет и я (по инициативе Розета) с помощью еще одного лаборанта Бори Скрадоля перевернули стол Шишмана, так что он должен был упираться лбом в стену и сидеть затылком не только к дверям, но и ко всему лабораторному пространству, Шишман вовсе никак не отреагировал, а продолжал, словно истукан, восседать не принимая, казалось бы, участия в окружающей жизни. Это, однако, не помешало ему зловредно обойтись со мной. Когда освободилась ставка старшего лаборанта, я спросил Розета, нельзя ли мне ее получить, ведь это уже было не пятьдесят рублей в месяц, а шестьдесят один четырнадцать. Розет недели две молчал, потом когда мы были одни, сказал мне:

– Я передал Шишману твою просьбу, он отказал. Курит, говорит, много.

Видали гуся! А строил из себя интеллигента. Всегда в строгом синем костюме с каким-нибудь невыразительным галстуком. Тихонький такой. Слова от него не услышишь. Тот же Розет нами, лаборантами, и командовал. Так этот Шишман – нет, чтобы взять и сказать: ты братец, того, не кури особенно мне тут... Он исподтишка подлянку сотворить решил. Стоило мне спозаранку вздрючиваться, пилить на троллейбусе, чтобы тебя все толкали, аж до кинотеатра «Гигант», потом сколько они раз меня ночью заставляли дежурить – и все за паршивые полсотни! Не зря мы с Володей Марковым тут же взяли и уволились, хотя у нас не было определенного места куда податься. Но решили – и уволились! Володя Марков, правда, уже достиг заветной ступени старшего лаборанта и получал свои шестьдесят один четырнадцать, он ушел из солидарности, а на следующем трудовом посту мы уже стояли рядышком. Но это уже другой разговор.

Так что фамилия фамилии рознь. Мимоходом еще замечу, что когда мне довелось трудиться в скромной должности бойца пожарно-сторожевой охраны во Дворце культуры имени Ленсовета (бывший – промкооперации) в мои обязанности в том числе входила и выдача ключей. Как-то приходил ферт – гладковыбритый, лоснящийся, отутюженный в стиле тех лет. Мне, говорит, нужен ключ от комнаты музыкантов. «Ну и фрукт», – про себя думаю, но поскольку мне надо его в журнал записать, спрашиваю его фамилию.

– Фруктман. – говорит.

Конечно, вы можете не поверить. Но такой случай был.

Так и тут. Цейтлин – вроде бы вообще симпатичная фамилия. Да и Цеткин – ничего, не будь она Кларой, сочинившей самый умышленный праздник – женский день. Цель и время (цайт!), город (линн!) – да тут конгломерат ассоциаций. Я смотрел на него завороженный. Темноволосый, с разбитной небритостью, вроде бы остроумный... Он почувствовал мой взгляд и остановил на мне свой.

– Послушай, у тебя время есть?

Я затрепетал. Цейтлин обратил на меня внимание, он даже, может быть, поразговаривает со мной. Или – обратится с какой-либо просьбой. Иначе зачем ему спрашивать о времени.

– Конечно.

–Тогда застегни ширинку

И они все заржали.

Снова я превратился – сам для себя! – в изгоя. Мало того, что моя акробатка тоже видела во мне всего лишь приложение к своему столику, так и эти – они ведь не основные артисты, так подыгрывают на подтанцовках. А поди ж ты...
Скоро наш номер. Закрывается занавес. Артист разговорного жанра занимает время публики. У меня несколько минут.

Распатрониваю столик. Раздвигаю его. Он должен быть еще и закреплен, ведь Ниночка Пилюгина не должна во время представления сверзиться с него. Закрепляется стол тонкими тросами, их ввинчиваешь в подмостки сцены винтами, напоминающими бутылочные штопоры, потом еще затягиваешь карабины. Иногда тут приходилось и попотеть. В одном стройтресте пол на сцене выложен был из паркета, да такого крепкого! Видно, для себя, родимых, расстарались на совесть строители. Уже конферансье заканчивал свои шуточки, а мне никак не удавалось впендюрить штопоры в это чортово дерево. Хорошо, хоть догадался винты между паркетин всадить – а если б там был сразу бетон – с них, строителей наших, станется!

Играла музыка. Ниночка Пилюгина извивалась, достигая попы затылком. Я следил, надежно ли затянуты карабины, не дрогнет ли столик под туловищем Ниночки Пилюгиной. Все было нормально. Меня волновал только столик. Хотя экстерьер Ниночки Пилюгиной не отклонялся от нормативов, меня она нисколько не волновала, несмотря на переживаемую в ту пору безответную любовь. Объяснение было простое: Ниночка Пилюгина настолько не видела во мне человека, что ее презрение ко мне переплавилось во мне в безразличие к ней.

Словом, артистический мир оказался хуже самого замухрышистого завода. Издевательства продолжались и в день зарплаты. В филармонии змеился и клубился хвост очереди к кассе. Отстоишь час-другой, так еще надо переться в бухгалтерию, собачиться с ними из-за числа концертов – так и норовили надуть. Ошибались всегда, конечно, в ущерб мне. А как докажешь – вот и приходилось чуть ли не орать на этих счетоводов и заставлять поднимать табели и ведомости, проверяли чтоб, где и когда выступала Ниночка Пилюгина. Ведь без меня – ей никак не выступить, вот и приходилось им верить, что и я в тот вечер был на концерте не просто так.

Словом, одно расстройство это искусство. И когда однажды в Зеленогорске, когда шел дождь, была грустная осень, и в Зеленом театре народ спасался не от скуки, и всего лишь от непогоды – я вдруг объявил Ниночке Пилюгиной, что ухожу от нее навсегда. Хотя я и был готов к ее реакции – тогда, наверное, она превзошла себя. Что-то буркнула и – прошла мимо. «Интересно, – подумал я, – кто ж тебе, милочка, теперь будет эту штуку таскать...». Нам все равно нужно было дожидаться окончания всего концерта, чтобы автобус допер нас до Питера, там на Малой Садовой я бы оставил этот столик, хоть не надо с ним тащиться домой – и то хорошо. Не надо будет стоять в этой омерзительной очереди за нищенской подачкой... Перед выходом из театра она все-таки снизошла подойти ко мне и обратиться: «А нет ли, – спросила она, у вас кого на примете? Ну... чтоб на это место...». Я вспомнил про Мишу Азарха, ведь это он посоветовал мне приобщиться к искусству, пообещал ей его.

Потом получал еще расчет, опять ходил в бухгалтерию. И там пара комиков – Вздрючников и Аптекман – почему-то проявили ко мне интерес, я уж было опасливо покосился на гульфик –не нараспашку ли он, однако они искренне удивились, как это можно по доброй воле – вот так взять да и расстаться с такой благополучной организацией, как филармоническое общество.
А Ниночка Пилюгина вдруг напомнила о себе через много лет. Довелось мне прозябать в череповецкой командировке. Вдруг вижу на заборе стадиона «Алмаз» объявление о выступлении эстрадников. Одна многоопытная примадонна давала там концерт. Я сказал своим спутникам, что хватит одну только водку пить, пора и к культурным мероприятиям приобщаться и заставил их потратить вечер не на карты и пьянство, а на концерт. (Точнее отодвинуть во времени час увлечения картами и винопийством).

Примадонна была в меру тосклива. Смешны были подхалтуривающие мордоторговцы с центрального телевидения – самовлюбленные до того, что им казалось само их появление в провинции должно вызвать фурор. Один из них вышел на пять минут и рассказал, как он кого-то там интервьюировал в прямом эфире, а режиссер ему показывает, мол. время вышло. И чертит пальцем в воздухе окружность, а собеседник видит это и говорит: «А еще я расскажу сейчас про окружную железную дорогу». И сам принялся хохотать. И вот, чтоб это рассказать, надо было ехать из Москвы в Череповец, ну, наверное, ему не три-пятьдесят заплатили, коли приехал. Весь концерт произвел впечатление спесивой снисходительности: радуйся, дескать, деревня, что мы тут тебе показали. И потом вдруг выходит человек для объявлений и с вымученным громогласием изрекает:

– Выступает молодая, подающая надежды, артистка акробатического жанра. Аплодисменты! Встречайте! (И – с придыханием) Нина Пилюгина!!!

Господи! Та самая... И главное – все еще подающая надежды.

Я не видел, кто выносил и устанавливал столик для ее опорно-двигательного аппарата. До боли родной. И все те же движения, под раз-навсегда затверженные аккорды. Неувядаемая... Стало жалко человека.