Встреча с Достоевским
Потомки великого писателя в Петербурге не просто живут памятью классика, они по сути дела – новые подвижники духовного делания. Этот дом в задымленном квартале… Рынок. Поликлиника. Банк. Над всем высится храм. Кузнечный переулок в Петербурге словно неподвластен преображению: не надо никакой машины времени, чтобы вернуться вспять – в Петербург Достоевского. Тут на углу Ямской и Кузнечного жил Федор Михайлович, тут и забылся он в смертной истоме – чтобы веками продолжать будоражить человечество всемерностью и всемирностью своей… Достоевский назначил встречу на два часа дня. В вестибюле Музея Достоевского. С ним я до того не встречался. Однако в свое время видел его отца – внука великого писателя Андрея Федоровича Достоевского. Присутствовал на его похоронах… Потом в беседе выяснилось, что я видел его отца чаще, чем сам он – сын его Дмитрий Андреевич Достоевский. Узнал сразу же. Коренастый, подвижный, энергичный. Взгляд внимательный и по-хорошему приветливый. Добрый взгляд. Как-то сразу стало с ним легко. Мы вышли на черную лестницу, куда не попадают посетители музея. Оказалось, что мемориальная квартира – словно вершина этого айсберга, а многое сокрыто от постороннего взора. Громадный прежде доходный дом нынче немного дает прибыли. Но все напоминает о тех временах – на этажах комнатки научных сотрудников. «Подождите! Я сейчас…» И правнук Достоевского легко взбегает по лестнице. «Идти с вами?» - «Да нет, я ведь помоложе…» - «А сколько вам?» - «Да шестьдесят…» Он предуведомил меня, что при нашей встрече будет еще присутствовать зам директора по научной работе Борис Николаевич Тихомиров, мало ли какие появятся вопросы. Хитроумный, тактически выверенный ход – все равно, что идти на суд с адвокатом. Ведь губит людей прежде всего доверчивость – не зря же сказано было про Отелло, что тот не ревнив, а – доверчив. Да и если бы даже старуха-процентщица обезопасила б квартирку свою бронированною дверью – так все равно б она впустила бы Раскольникова… Потом находится свободная комнатка – как тут мило! Старинные портреты, этажерочка, столы – все навевает представление об ушедшей эре. Вмиг сервируется импровизированный чай – еще одна деталь: раритетный, хотя и ничем не примечательный столик накрывается раритетной клееночкой – абы чего не капнуть… Надеюсь, это предисловие быстрей введет нас в обстановку той беседы. Дмитрий Андреевич – наследник по прямой. Больше того – он единственный правнук Достоевского, слава Богу, не последний потомок – у него есть сын, стало быть, Алексею Дмитриевичу надлежит быть праправнуком… Они потомки по линии Федора Федоровича Достоевского. Тот был третьим ребенком Достоевских, родился буквально через неделю после их возвращения из-за границы - 16 июля 1871 года и был назван в честь отца. Федор Федорович окончил два факультета Дерптского университета - юридический и естественный, стал специалистом по коневодству. Современник вспоминал, что он был самолюбив и тщеславен, стремился везде быть первым. Пытался проявить себя и на литературном поприще, но разочаровался в своих способностях. И вот что примечательно: в развитии личности Федора Федоровича отрицательную и мучительную роль сыграл сам факт, что он “сын Достоевского”, и этот ярлычок преследовал его всю жизнь. Коробило уже то, что когда его кому-то представляли, неизменно присовокупляли: сын Достоевского. Не сам – но сын! Что может быть обиднее! И каждый раз выслушивать замшелые комплименты, банальные слова, никчемные вопросы… Самой палаческой была та атмосфера непрерывного ожидания от него чего-то экстравагантного, из круга выбивающегося – это было невыносимо. Его самолюбие и замкнутость вкупе с этими тягостными переживаниями не способствовали улучшению характера. В разгар Гражданской войны Федор Достоевский-младший пробрался в Крым, но мать свою в живых уже не застал. Ее выгнал сторож из собственной дачи, и она умерла всеми брошенная в ялтинском отеле. По воспоминаниям его сына (внука писателя) Андрея Федоровича Достоевского, когда Федор Федорович вывозил из Крыма в Москву архив Достоевского, оставшийся после смерти Анны Григорьевны, его едва не расстреляли чекисты по подозрению в спекуляции – сочли, что транспортирует в корзинах контрабанду. – Федор Федорович - это мой дед, – говорит Дмитрий Андреевич Достоевский. – Ведь только двое из четырех детей Федора Михайловича достигли совершеннолетия – Любовь и Федор. Люба еще в 1913 году уехала за границу и уже не вернулась. Детей у нее не было. А Федор Федорович почти всю жизнь провел в Симферополе, у него было два сына, один из которых умер шестнадцатилетним. А вот моему отцу Андрею Федоровичу суждено было продолжить род писателя. На юге ему учиться не дали – из-за его дворянского происхождения. Так он и оказался в Петрограде. Жив был еще дядя – племянник Достоевского Андрей Андреевич. Вельможа, статский советник, и в то же время удивительно скромный и преданный памяти Федора Михайловича человек. У него была роскошная квартира на Почтамтской. Конечно, после революции его капитально уплотнили. Андрею Андреевичу было шестьдесят шесть, когда его отправили на Беломорканал. Через полгода после освобождения он умер... В той коммуналке жил и Андрей Федорович. Впоследствии – в сорок пятом – там я и родился. Отец был инженером по лесоустройству. Всю Отечественную прошел. В танковых войсках, в разведке. Дважды ранен. В архиве его, как сообщил Борис Николаевич Тихомиров, есть и рассказы, подписанные псевдонимом – стало быть, готовились к опубликованию. Внук Достоевского последние годы жизни всецело подчинился главной цели жизни – открытию музеев Достоевского в Ленинграде и Старой Руссе. Увы, не дождался этих событий, но на стенах этих мемориалов есть и его тень. Точнее сказать – отсвет. Семья Достоевских была скукожена до жизненного пространства в одну комнатенку - над подворотней с единственным подслеповатым – зато полукруглым! - оконцем. Ну чем не Петербург Достоевского! Только Шмаринова с Добужинским на них не хватало! А перед столетием Ульянова (Ленина) то пристанище признали непригодным для жилья и осчастливили правнука новосельем на окраине Ленинграда. Трампарк, три чумазых завода – такая вот инфраструктура. Да он и не жаловался. Тем более трампарк сыграл в его судьбе не последнюю роль – он восемь лет работал вагоновожатым! Тридцать четвертый маршрут – на острова, к стадиону Кирова – самый любимый. Вообще специальностей у него много – на все руки мастер. По этому поводу пришло на ум мне четверостишие: «Всю ночь распахнуто окно! Мне психику травмируют трамваи, я тоже – как и город мой! – оцеплен новостройками окраин…» Его не щадила судьба. Полтора десятка рабочих профессий и, как водится, у нас «достойная» Достоевского пенсия. Последние двадцать лет он «работает» правнуком Достоевского. И тут не ищите иронии. Да-да, почти профессией сделалась пламенная страсть – изучение жизни и творчества великого пращура. Музеи Достоевского для него словно бы сделались родными, научные сотрудники – лучшими друзьями. Вот и здесь – в Музее-квартире на Кузнечном – он свой, даже числится официально консультантом. И сына Алексея он приобщил к исследовательской работе. Мальчик вначале во всем копировал отца. Играл на подоконнике с… мясорубкой. Вам не понять! Это ж почти точная копия трамвайного контроллера – главного средства управления в старых вагонах. А за окном – трамвайный парк. Неудивительно, что и Алексей Дмитриевич Достоевский имеет в трудовой книжке запись: водитель трамвая… А потом открылись словно шлюзы, вся тяжесть крови бухнулась в сердце: ведь и я тоже Достоевский! Поступил на филологический, принялся штудировать тома великого пращура. – У нас – разделение труда, – улыбается Дмитрий Андреевич. – Скажем, в Сибирь я уже не езжу. Это все он. Омск, Семипалатинск – там он бывает в местах, связанных с каторгой и ссылкой Достоевского. Он филолог, а теперь еще и по зову души вдвойне увлечен специальностью. И меня теребит – давай сделаем то, организуем это… Может быть, станет работать в доме–музее Достоевского в Старой Руссе… – Считаете ли вы себя в чем-либо похожим на прадеда? – Мы трудно сходимся с людьми. Вот и отец мой Андрей Федорович был таким. И я в этом от него недалеко ушел. Вот, скажем, вы… Почему я вам доверился? Помните анекдот? Приходит мужчина домой, а его жены – любовник. Облезлый, невзрачный, престарелый… Он: «Как же, Маня, ты так могла, да еще с таким…» А она: «Вася, он же Ленина видел!». Так что вы не обижайтесь, но я проникся к вам потому, что вы видели живым Андрея Федоровича? – А вы когда его видали последний раз? – Да совсем ребенком! Отец рано ушел из семьи. Помню отчетливо только, как он чинил круглый стол там у нас на квартире. Прибил какие-то ремешки, чтобы стол раскладывался – он еще долго потом стоял… А отец ушел. Что-то там его надломило на фронте… Ах, война, что ты, подлая сделала. Безотцовщина – бич ленинградских, да и многих других пацанов, даже когда вот как в этом случае родитель где-то поодаль живет… – А на похороны его почему не пришли? Я бы вас запомнил… – Так я в армии был. Что-то не вяжется тут, но, видать, и теперь еще больно от той занозы. Но из песни, как и из пенсии, слова не выкинешь. Довелось помыкаться Дмитрию Андреевичу, доказывая свое родство. Тут еще вышло так, что вдова Андрея Федоровича (вторая его жена) перед своею кончиной сдала архив супруга в государственное хранилище, да еще и с условием, чтоб пятьдесят лет никому никакой бумажки не показывать. А тут вышла такая катавасия, что пришлось Дмитрию Андреевичу подавать в суд на одних не шибко чистоплотных, зато чересчур расторопных лотерейщиков. Они удосужились на своем билете выгравировать портрет писателя. Конечно, Федор Михайлович был игроком, да и роман написал на эту тему, но ценим-то мы его не только за это. Короче: пришлось для суда предоставлять доказательства, что поистине правнук, а не какая-нибудь там седьмая вода на киселе. – Теперь я вообще запатентовал имя «Достоевский» – как товарный знак, –сообщает Дмитрий Андреевич. –А как с гостиницей? Вот тут напротив – отель «Достоевский» называется… – И до них очередь дойдет. Кстати, был такой случай – позвонил мне юрист этого отеля. Пригласил побеседовать. Ну мы пошли с адвокатом. Нас обедом угостили отменным. Потом юрист мне бумагу подписать предлагает. Смотрю: а там написано, что я будто бы согласен, что гостиница именем Достоевского названа. Нет уж – нам не нужен такой брэнд! От подписи в тот раз я наотрез отказался. В его словах нет злости. Он, похоже, ратует лишь за справедливость, ведь тема эта, увы, весьма актуальна. В Москве дельцы повадились безнаказанно нарекать рестораны и казино именами великих писателей: в ход уже пошли и Пушкин, и Чехов, и даже есть плавучее казино «Александр Блок»! Чудовищнее картины не представить – назвать плавучий игорный дом именем человека, который в 1912 году, услышав о гибели «Титанике» не без злорадства записал: «Есть еще океан!»… А один музобозреватель не придумал ничего умнее, как назвать свою передачу-развлекаловку… «FM Достоевский». По ассоциации с FM-диапазоном значит. Скажи, как остроумно! Впрочем, простим угрюмство… Вот Дмитрий Андреевич считает себя оптимистом, стремится радоваться жизни. – Вы припоминаете, когда и как вы всерьез заинтересовались творчеством прадеда? – Тут какая-то мистика. Это все случилось со мной в сорокадвухлетнем возрасте – кстати, и мой отец в такой же период своей жизни прикипел к этой теме. Больше того! Когда я пришел в пушкинскую комиссию - общество по изучение Достоевского и сел там за стол, мне сказали: надо же! ведь на этом же самом месте всегда сидел ваш отец. У него свой взгляд на и многие устоявшиеся вещи – скажем, по поводу эпилепсии Достоевского. Он полагает, болезнь эта в больше степени была придумана самим Достоевским. К слову сказать, он достаточно вольготно обращался с медицинской терминологией. Вот и я, грешный, к примеру, не раз замечал, что классик то и дело «награждал» своих героинь – порой вовсе субтильных девушек – такими недугами, как delirium tremens. Но delirium tremens это ж белая горячка – недуг отъявленных пьянчуг, коему никак не может быть до поры до времени подвергнута непорочная девица. Эти «неточности», разумеется, приводятся лишь к слову, ни в коей мере не в тщеславном стремлении «развенчать», хоть как-то дезавуировать значение романов Достоевского. Так и Дмитрий Андреевич не отрицает, что его великий прадед был предрасположен к нервическим, как в старину говаривали, припадкам - это да. Но ведь эпилепсия, как считается, так или иначе сказывается в каком-то поколении, а ее, утверждает Дмитрий Достоевский, до сих пор ни у кого из потомков не было. Встречается невротический склад характера, но не эпилепсия. Правнукам Достоевского вдосталь довелось изведать мытарств. Сестре Дмитрия Андреевича Татьяне однажды пришлось выслушать в ответ на пустячную какую-то просьбу отповедь канцеляристки: – Вы что считаете это большой заслугой - быть правнучкой великого писателя!? Помнится, большой был ажиотаж, когда объявили подписку на первое полное собрание сочинений Достоевского – так его потомки даже не имели возможности без очереди подписаться на собрание сочинений писателя. Кстати, в тот день, когда мы беседовали с Дмитрием Андреевичем, в Александринском театре была премьера – «Двойник» по Достоевскому. Думаете, кто-нибудь пригласил правнука на премьеру? К питерскому «бомонду» он не причислен. Бороздит морские просторы лайнер "Федор Достоевский", стоит отель, вот-вот устроят казино… Хозяева жизни не замечают потомков великого писателя, а ведь они, говоря словами Андрея Платонова, "живой памятник своих предков и их завет и надежда". Был, мне говорили, случай, когда Дмитрий Андреевич как-то заболел, ему нужно было лекарство, выпускаемое в Японии. Когда там узнали, что это нужно правнуку Федора Михайловича, мгновенно все прислали. Это было – страх вспомнить! – в те времена, когда подобные контакты не поощрялись, даже тогдашний медминистр возмутился: как можно было пренебречь нашими лекарствами! Тут надо и четко отделять зерна от плевел. Наведен теперь порядок в родословном хозяйстве – никакой «сын лейтенанта Шмидта» туда не прошмыгнет. Заместитель директора музея-квартиры по научной работе Борис Николаевич Тихомиров подробно рассказал об исследованиях по этой части. В наше время как раз отмечается пятьсот лет роду Достоевского. При этом досконально уже исследованы все ветви генеалогического древа последней половины этого исторического пласта – вплоть до Веры Алексеевны Достоевской – совсем пока еще маленькой прапраправнучки Федора Михайловича. – Очень много сейчас Достоевских – в том числе и тех, кто и в самом деле относится к этому роду. Но больше никто из них не имеет отношения к писателю – это потомки более ранних Достоевских. – А я помню, Андрей Федорович – ваш отец, приходил к нам в университет и рассказывал, что вот одна из правнучек писателя даже сменила, выйдя замуж, фамилию Достоевского на какую-то другую… – Так это же его собственная дочь! Ну и моя сестра… По поводу фамилии и потомков – тут целая наука. Исследователи тщательно проверяют каждый факт, каждое упоминание фамилии. Еще в 1933 году вышла «Хроника рода Достоевских» Михаила Волоцкого – серьезнейшее исследование. Ну а оставшиеся семьдесят два года – также уже досконально выверены… И все-таки не рвется связь времен… Эхо отдаленной эпохи гулко отдается в наших днях. Часто ли думаем о том, что негоже разбрасываться и таким достоянием Отечества, как память о великих его творцах? Тем более, если речь о живых монументах этой памяти. А ведь эти люди – потомки великих деятелей прошлого, эти отголоски былого – такое же национальное богатство, как Эрмитаж или манускрипты Пушкинского дома. Беречь их надо, создавать им достойные условия жизни, тем более, если они не надувают щеки: мы, дескать, потомки, а сами активно озабочены духовным деланием, они суть нашей души и уже только поэтому мы продолжаем преклоняться перед их именами.