Штрихи к портрету Церетели


Поразительно: этот наш современник, которому никак не дашь его семидесяти, вживую общался с колоссами минувших веков – Пикассо, Шагалом, Дали… У Пикассо прошел курс фантазийных наук, Шагал восхищался его дарованием, непредсказуемый Дали дарил его своей дружбой… Художники! Они – наша зависть и наша мечта. Их жизнь с ее свободой, вечной любовью ко всему прекрасному, к яркому вещному зримому, порой грубому, но всегда обворожительному миру – это, казалось бы, вечный праздник.

Однако тот же Дали в своих десяти постулатах мастерства проронил сентенцию удивительную в устах такого вроде бы порой легкомысленного художника: шедевры не рождаются в праздности!


Вот. Талант необходим, однако без каторжного труда создать ничего путного невозможно. С другой стороны, мир искусств – дело такое, что надо во время и к месту себя предложить, иначе конкуренции не выдержать, и тем более, как верно выразился классик, излишняя скромность – тоже разновидность похвальбы. Поэтому не надо обвинять в излишнем самолюбовании знающего себе цену мастера, утверждающему, не без лукавой иронии: "Если рядом живет классик, надо вовремя ему аплодировать".

Средоточие таланта и неудержимого трудолюбия – вот сплав Церетели, из которого рождаются его творения. Они восхищают одних и приводят в бешенство других. Владельцев газет и пароходов злит откровенная симпатия столичного градоначальника к художнику. Мэр и мэтр настолько гармоничны в своем содружестве, что сторонний наблюдатель узревает в сем факте знак недобрый – делят что-то втихаря, в обход людей распределяют доходные сделки, заказы, добиваются благополучия и льгот – и все в ущерб нам, простолюдинам… За простонародьем – матерые кукловоды, впрочем только с высоты времени порой спадает с этой клоунады обманчивая пелена. Я лично знаю одну актрису, без ведома которой от ее имени в столичной газете поместили ругательный отклик на памятник на Тишинке – тот самый столп, увитый литерами русского и грузинского алфавитов, посвященный юбилею Георгиевского трактата. Людей не спрашивали – орудовали якобы по их поручению.
Свидетельство тому – и пресловутая история с Петром – тем монументом, что уж несколько лет возвышается над Москвой-рекой…

Вознесся выше он главою непокорной…

«Среди миров в мерцании светил одной звезды я повторяю имя… Не потому, чтоб я ее любил, а потому, что я томлюсь с другими»…

Однако сентенция северного нашего чародея - Анненского – не всем и не во всем созвучна темпераментной и вулканической музе нашего Художника. Тем не менее она и его настроенности камертон, она – доказательство его универсальности.

Гражданин мира бомбардир Петр Михайлов и посол доброй воли ООН Художник Церетели. И он – человек-праздник, гражданин мира, ему тесны рамки Вселенной, уже мерцает на Млечном пути звезда его имени, уже имеется в Галактике – меж Марсом и Юпитером - планета Церетели…
Во многих странах стоят его памятники. На родине Родена – Бальзак, в США, помимо Прометея, еще несколько монументов – скажем, на острове Пуэрто-Рико готовятся установить памятник Колумбу, в Нью-Йорке монумент жертвам трагедии 11 сентября… К сожалению, даже просто перечислить все монументальные создания мастера нельзя – газета ведь не каталог. Но нельзя не отметить, скажем, композицию в американском Брокпорте «Счастье детям всего мира» - пять громадных подсолнухов – каждый высотой с пятиэтажный дом. В ту пору – к 1979 году – он стал автором еще одного известного на весь мир монумента – скульптурной композиции «Прометей». Установленной перед зданием Организации объединенных наций… А тридцать объектов Московской Олимпиады?

Прав поэт Вознесенский: «Для жизнеописания фантастической судьбы Зураба нужна была кисть Бальзака».

Но коснемся одной этапной для Церетели работы – московского Петра. Еще и теперь случаются вокруг него споры.

Два века будоражит воображение фальконетов монумент – казалось бы, исчерпывающая пластическая характеристика Императора:

Только камни нам дал чародей,
Да Неву буро-желтого цвета,
Да пустыни немых площадей,
Где казнили людей до рассвета.

А что было у нас на земле,
Чем вознесся орел наш двуглавый,
В темных лаврах гигант на скале, -
Завтра станет ребячьей забавой…

Стихотворение Иннокентия Анненского (1910) развивало пушкинскую тему «Медного всадника», обросшую за век ракушечником тираноборчества и кликушеского раболепства. Эстетическая трактовка предопределила общественную позицию. Вариации уже были либо бессмысленны, либо обрекались на заурядное эпигонство. Что за образ сформировался? Хруст костей и потоки крови, на десять правых один виноватый, изуверство палачей и процветание следователей, и вне застенка – идущие во власть новые люди; кто вчера лакействовал и чистил сапоги – становится сановником, все перепуталось и мелкий человечек на век становится героем Гоголя и Щедрина…
Вот вам и Петр! Вот вам и Медный всадник!

Замечен парадокс: при всем интересе – после Пушкина – к русской истории в искусстве (и литературе) почти полный обход Петра – главного деятеля русской истории: основной герой русского романа не подражает Петру, а скорее – судит его. Внимание – к проблемам, им взбудораженным. С ним были согласны, но его осуждали за сам варварский способ приобщения Руси к цивилизации.
Художник Церетели – буквально на морской манер – резко меняет галс – на оверштаг, против линии ветра, резко изменяя идеологический ракурс. Он видит Петра-романтика, мечтателя и созидателя, реально ведущего государственный корабль к горизонтам прогресса.
А тут еще и дата – канун трехсотлетия флота Российского, неотделимого от имени Петра. Как же без него! Но все затмевает традиция – Медный всадник! Кстати, а при чем тут конь? Античная традиция - воспевать триумфатора. Новое время диктовало другие задачи. Петр у Церетели прежде всего покоритель морских просторов, великий созидатель флота российского, соперник океанских властелинов. Счастливая возможность поставить памятник на стрелке Москвы-реки и Водоотводного канала продиктовала главную идею монумента – воспарить над обширной акваторией, чересчур уж соблазнительно широка тут водная гладь.
И было бы ошибкой утверждать, что только в этом – суть сюжета. Ведь главное здесь – та художественная форма, в которой мощно выражена эта самая суть.

Созидатель моряка преобразил в маяк. И вздыбленный над пресноводной рябью колосс возбудил лягушачье воображение завистников и интриганов. В импотентах взыграло сластолюбивое ощущения самобытности: и я б так смог, только заказ бы дали… Будь вы Дали – вам, может быть, и дали, а так – пытайтесь сами взять. Потому-то и пошел накат– представить ваятеля в облике нахрапистого и нахального бульдога, который без мыла всюду влезет, ногой откинет дверь и властную структуру охмурит, сперва утихомирив в бронзе, а потом закатав в банке с патокой.

Денег на дискредитацию отстегнули немерено – надо признать: талантливые обаятельные люди вершили тот антипиар, а поскольку это было и впрямь неординарно и хитроумно, утонченно язвительно и не рассчитано на дебилов, и традиционный агитпроп тут явно пасовал, то кампания во многом удалась и дело в Москве чуть не дошло до референдума – быть или не быть Петру в трактовке Церетели?

Быть или не быть?

…Когда Александр I в 1801 году одобрил соединение цветущего кавказского государства с древней христианской культурой – Восточной Грузии с Россией, в императорском манифесте было отмечено: «Не для прибавления наших сил и расширения границ, а для отвращения скорбей грузинского народа». В этом, ностальгически трогательном постулате, думается, и поныне коренится искренняя - и истинная! – глубина непреходящей симпатии наших народов друг к другу. И церетелиевский монумент Георгиевскому трактату в Москве, на Тишинке – где сыздревле селились грузинские посланники в Москву – невзирая на свистопляску и улюлюканье «доброжелателей» – помимо архитектурного достоинства – доминанта! - навеки будет хранить и заряд оптимистический - дипломатической доброй воли – духовного и пассионарного содружества соседей, взаимопроникновение которых друг в друга так же независимо от властей, как смена зимы на весну и так до скончания света.
И здесь же на Грузинской площади в комплексе бывшего западногерманского посольства – резиденция президента Академии художеств. Пресс-секретарь Ирина Владимировна Тураева проводила меня в святая святых – мастерскую 3ураба Константиновича. Здесь нет и намека на художественный беспорядок – опрятно, уютно, прибрано. И в то же время – это вовсе не музей. Штанга на полу – утро у маэстро каждый раз начинается с разминки. На мольберте – свеженачатый холст – пастозный, яркий, привлекающий свежестью чистых тонов… Разноцветные фартуки и халаты на вешалке… Мастерская плавно переходит в своеобразный музей – один из нескольких музеев Церетели. Ирина Владимировна с изумлением обнаруживает новую для себя работу – объемную эмалевую скульптуру – редкостное по весьма трудоемкой технике исполнения творения…

А на первом этаже – модели памятников – Пабло Неруде (для Чили), Екатерине Великой. Давно уже готов план грандиозного Диснейленда в Мневниках… … Здесь же громадные фотоснимки с именитыми гостями этой студии. Посол мира – ничего не скажешь…

Президент Российской академии художеств передал в дар Московскому союзу художников уменьшенную копию скульптуры "Добро побеждает зло", установленной перед зданием ООН в Нью-Йорке. Она будет стоять во дворе перед старым особняком, в котором располагается офис МОСХа, а сам дворик постепенно превратится в скульптурный парк.


Кстати, дар президента Академии художеств ознаменовал качественно новый этап в отношениях союза и академии. Прежде это напоминало тандем Чапаев-Фурманов. Союз аккумулировал профессионалов-художников и распределял между ними госзаказы. При союзе был Художественный фонд – он-то и являлся благодетелем художников – путевки, ордера и – главное - мастерские – основная привилегия художников. Академии оставалось курировать вузы да следить абы чего не вышло – осуществлять идеологический надзор - цензуру. Но вот – свобода! Рухнула цензура, однако и госзаказов люди лишились. Союз вроде бы как и не у дел остался. А когда художники вновь оказались востребованными – положение дел изменилось. С избранием президентом Зураба Церетели большую часть заказов (в первую очередь муниципальных, скажем, оформить храм Христа Спасителя) стала получать как раз академия.


Пополз, словно дракончик из першингов слушок, вот, дескать, Церетели одолел союз, словно Георгий рептилию. Союзу в удел осталось лишь пытаться отстоять мастерские художников, до которых нынче зело много развелось охотников.
В такой вот, не лишенной правдивого смысла, интерпретации препарировалась тема: Церетели одарил коллег новым изваянием…




Вот уже почти год существует Музейно-выставочный комплекс «Галерея искусств Зураба Церетели», открытый в архитектурном комплексе «Дом Долгоруковых -Александро-Мариинский институт». Этот старинный ансамбль отреставрирован и реконструирован в 1998-2000 годах под руководством президента Российской академии художеств Зураба Церетели.

Пополнена экспозиция и произведениями в технике перегородчатой эмали, которые превращены мастером в монументальные панно, а некоторые из них приобрели объемное звучание. Зритель по-прежнему знакомится и с дизайнерскими работами художника, произведениями прикладного искусства. Экспозиция новой персональной выставки выразительно раскрывает масштаб мастера, который смог объединить своими творческими поисками буквально все виды и жанры изобразительного искусства.

Выставка произведений Зураба Церетели с небывалым успехом прошла в петербургском Манеже. Слова одобрения прозвучали также из уст друзей и коллег мастера, в частности, выдающегося художника Андрея Мыльникова. с поздравлениями выступили автороитетные художники Таир Салахов, Эдуард Дробицкий, Михаил Курилко-Рюмин, Михаил Посохин, Альберт Чаркин...

К Петербургу у художника особое чувство с давних пор. В пятидесятых годах в Тбилисской академии художеств преподавали замечательные мастера, воспитанники Петербургской академии художеств – Василий Шухаев, Иосиф Шарлемань, которые принесли в грузинскую художественную школу высокую культуру искусства Серебряного века, передавали педагогический опыт и художественное мастерство молодым художникам, среди которых оказался и Зураб Церетели. С огромной благодарностью вспоминает он своих учителей.

За всем громадным опытом его – впечатления детства. Уже в ранних рисунках первых лет войны, когда маленький Зураб пошел в школу, зародилось чувство причастности к истории, к жизни борющейся страны. Тяготы тех лет скрашивались атмосферой всеобщей веры в победу, историческим оптимизмом. Лето мальчик проводил в селе у бабушки. Там познал он радость приобщения к народной поэзии, красоте простой бытовой утвари, предметов, созданных народными умельцами, очарование пейзажей – горы и долины, ущелья и отроги – и все это скрещивается в волшебной гармонии на фоне руин крепостных башенок и средневековых храмов, кузниц и овинов, мостов и частоколов, идущими наизволок утыканных острыми каменьями тропами…

Там освобождался он от оков урбанизма – духоты, зноя, отражаемого экраном стен и тротуаров, любопытства и лицемерия. Строгость ведь всего лишь уловка тела, чтобы скрыть недостатки ума. Раскрепощенный дар его на воле окрылял, приводил в ликование. Вот где истоки той жизнерадостности, которой пышут, словно мартеновские печи, полотна Церетели.