ГИП-ГИП-ЗУРАБ!!!

Этот рисунок мастера публикуется впервые.

 

Всем запомнилась персоналка Церетели а Манеже.

Пространство Церетели не было ограничено интерьером Большого Манежа – уже на подступах посетитель видел фигуры сказочных зверюшек, из-за коих столько копий сломлено нашими публицистами. А вход оберегают два грандиозных изваяния – Петр Великий и Александр Второй. Замечен парадокс: при всем интересе – после Пушкина – к русской истории в искусстве (и литературе) почти полный обход Петра – главного деятеля русской истории: основной герой русского романа не подражает Петру, а скорее – судит его. Внимание – к проблемам, им взбудораженным. С ним были согласны, но его осуждали за сам варварский способ приобщения Руси к цивилизации. Художник Церетели – буквально на морской манер – резко меняет галс – на оверштаг, против линии ветра, резко изменяя идеологический ракурс. Он видит Петра-романтика, мечтателя и созидателя, реально ведущего государственный корабль к горизонтам прогресса. Такой его Петр на стрелке Москвы-реки, таков царь и у ворот Манежа. Да, споры вокруг творений Церетели не утихают. И в то же время, не нравится – так и не ешьте. Ан нет – идут и идут, вот и на вернисаже скопилось тысяч пять званых и прочих. Даже один дядечка в гардеробе вообще оказался не пришей кобыле хвост - поддатый (тут ведь задарма наливали) и приставучий. Правда, почему-то он все время выкрикивал имя Мартироса Сарьяна, хотя его-то картин тут и вовсе в тот день не было – а были только похожие полотна. И вот спорят-спорят… О чем? А ведь известно, говаривал один мудрец, что если б, скажем, геометрия входила в сферу политических интересов, вопрос об измерении площади треугольника был бы предметом ожесточенных споров до сих пор. Взять, к примеру, композицию Церетели, установленную в Нью-Йорке. Она символизирует окончание "холодной войны". Скульптор использовал реальные корпуса ядерных ракет, выброшенных за ненадобностью после заключения договора о сокращении стратегических ядерных вооружений. Так положено начало созданию своего рода парка скульптур. – Союз художников согласился принять мою работу в дар, - доброжелательно улыбаясь, говорит мастер. - Очень хороший музей затеял. Мне не жалко - они добрые дела делают, помогают молодым художникам. Поэтому, думаю, я не ошибся, подарив им добрую скульптуру. Кстати, дар президента Академии художеств ознаменовал качественно новый этап в отношениях союза и академии. Прежде это напоминало тандем Чапаев-Фурманов. Союз аккумулировал профессионалов-художников и распределял между ними госзаказы. При союзе был Художественный фонд – он-то и являлся благодетелем художников – путевки, ордера и – главное - мастерские – основная привилегия художников. Академии оставалось курировать вузы да следить абы чего не вышло – осуществлять идеологический надзор - цензуру. Но вот – свобода! Рухнула цензура, однако и госзаказов люди лишились. Союз вроде бы как и не у дел остался. А когда художники вновь оказались востребованными – положение дел изменилось. С избранием президентом Зураба Церетели большую часть заказов (в первую очередь муниципальных, скажем, оформить храм Христа Спасителя) стала получать как раз академия. Пополз, словно дракончик из першингов слушок, вот, дескать, Церетели одолел союз, словно Георгий рептилию. Союзу в удел осталось лишь пытаться отстоять мастерские художников, до которых нынче зело много развелось охотников. В такой вот, не лишенной правдивого смысла, интерпретации препарировалась тема: Церетели одарил коллег новым изваянием… А дар Зураба Константиновича выразился не только в изобразительном таланте и верблюжьей выносливости, он и впрямь гений организаторского толка – всегда радушный, искренне приветливый и в то же время мудрый, независтливый, однако напористый и почти всегда достигающий цели… И вот что интересно – художники самых разных направлений, сами, может быть, и не принимающие творческую манеру Церетели, обожают его как лидера свободных художеств. Мнение многих на сей счет прекрасно выразил один из соратников мастера - представитель Академии художеств: – Когда у нас в Академии происходит какое-либо торжество мы никогда не кричим «ура!» – мы кричим «Гип-гип-Зураб!» И все не так просто – одни кричат о какой-то церетелизации наших городов, другие злобствуют против новых его монументов, третьи рады подчеркнуть, что какие-то Малые Хрюнявки с достоинством отвергли дар ваятеля. А вот на вернисаже губернатор Рязанской области, в прошлом полководец ВДВ Георгий Шпак с воздушно-десантной прямотой так и гаркнул на весь манеж, что Церетели «обещал сделать Рязанской области подарок в виде князя Олега». Поймал-таки на слове виновника торжества. И ведь сам губернатор, и многие другие ораторы на церемонии открытия не только еще не были подвергнуты пластической интерпретации в бронзе, но не могли надеяться даже на пластилин. А ведь фигуры такие фактурные, витязеобразные – как на подбор! Некоторые так словно напрашивалась на увековечивание – например, песенник Илья Резник минут десять величественно стоял рядом со скульптором – осанистый, в долгополой шубе из щипаной норки, и если не конного памятника, то уж просто статуи вполне бы удостоиться мог. Но, видать, пора еще не наступила. Бронзовое многопудье царит под сводами зала: пусть и не всех своих персонажей удалось перенести сюда Зурабу Константиновичу, но впечатление о пройденных этапах творческого пути складывается целостное. Кроме статуй представлено и множество иных произведений – живопись, графика, эмали… Признаюсь, мне больше нравится бывать в галерее искусств Зураба Церетели, где многие представленные нынче тут работы пребывают в постоянной экспозиции. Все-таки манеж – это плац для лошадей, что-то казенно-однообразное, а там – изначально строилось все по мысли художника и дизайнера – расположение, подход, тема. Зато на персональной выставке стало возможный сконцентрировать многие ранее изолированные друг от друга творения, да и ракурс видения менять время от времени не мешает. Правда, не все и тут удалось – зловредные арендаторы не освободили вовремя второй этаж, где предполагалось разместить часть экспозиции, так что число шедевров пришлось подсократить. Надо заметить, что в большом Манеже Церетели еще не выставлялся. – Когда планировалась к моему семидесятилетию выставка в Москве, Манеж сгорел, - рассказал мастер. – А теперь стало можно устроить выставку – мой творческий - и жизненный! - отчет. Кого тут только нет – патриарх и католикос, цари и бояре, местечковые персонажи и горожане, деятельный мэр и его конелюбивая супруга, и многие еще узнаваемые изваяния – поэты и художники, артисты и музыканты… Мне почему-то вспомнились виденные в Барселоне, Риме или Париже уличные сценки – там безработные актеры драпируются в ткани «под бронзу», накладывают соответствующий грим и застывают, будто истуканы, и вдруг оживают вмиг на потеху праздным гулякам. Вот и тут – энергично движется идет по залу живой и невредимый Эльдар Рязанов, вдруг скульптор подводит его к соответствующему изваянию – тот же Рязанов, только застывший… Всякие там папарацци тут же выстроились с аппаратами наизготовку, а Церетели еще и подзуживал их: «Похож?» – будто бы кто возразит… – Эмма! Эмма! – позвал подругу жизни кинорежиссер, опасаясь проворонить исторический момент единения натуры, скульптора и творения его. Рядом стоял Данелия. Тоже бронзовый. Чтоб Георгий Николаевич не обиделся – около него тоже сфотографировались кучкой. Вот так сменяясь, смеясь и фотографируясь, фланировал создатель среди своих творений, гостей и героев Человек-праздник Он и сегодня – на восьмом десятке лет – полон энергии, Творит в различных видах и жанрах изобразительного искусства: живописные полотна, графика, монументальная и станковая скульптура, эмали. Много жизненных сил и часов забирает живопись. В ней находит воплощение многое, что волнует художника – от будничных сюжетов до философского осмысления ценностей бытия. Различные сферы творчества дополняют и обогащают друг друга. Интересна авторская графика Церетели – рисунки, выполненные в технике шелкографии. Графические листы отражают жизненные впечатления художника, среди которых – жанровые сценки из жизни старого Тбилиси, передающие непосредственную атмосферу уличных народных праздников, цирковых представлений… За всем громадным опытом его – впечатления детства. Уже в ранних рисунках первых лет войны, когда маленький Зураб пошел в школу, зародилось чувство причастности к истории, к жизни борющейся страны. Тяготы тех лет скрашивались атмосферой всеобщей веры в победу, историческим оптимизмом. Лето мальчик проводил в селе у бабушки. Там познал он радость приобщения к народной поэзии, красоте простой бытовой утвари, предметов, созданных народными умельцами, очарование пейзажей – горы и долины, ущелья и отроги – и все это скрещивается в волшебной гармонии на фоне руин крепостных башенок и средневековых храмов, кузниц и овинов, мостов и частоколов, идущими наизволок утыканных острыми каменьями тропами… Там освобождался он от оков урбанизма – духоты, зноя, отражаемого экраном стен и тротуаров, любопытства и лицемерия. Строгость ведь всего лишь уловка тела, чтобы скрыть недостатки ума. Раскрепощенный дар его на воле окрылял, приводил в ликование. Вот где истоки той жизнерадостности, которой пышут, словно мартеновские печи, полотна Церетели. …Слушайте, старые стены, новую поступь шагов! Новую кровь в старые вены вселить я уже готов… Словно в такт биению сердца, чеканил шаг он по лещадной плите тбилисского дворика, едва сдерживая бьющий наружу восторг. Вот она – alma mater - Академия художеств – тот мудрый храм, где стихийные страсть и темперамент будут обузданы умением, где наконец-то раскроются тайны ремесла. Мастерство. Как давно это было! На дворе был 1952-й год. Работал до исступления – по двенадцать-шестнадцать часов в день. Беспрерывные штудии, а если случалось «окно» - так его наш подмастерье посвящал странствиям по родному краю. Его дипломная картина "Песнь о Тбилиси" понравилась патриарху живописи Сарьяну, однако перевесило мнение осторожных людей, которым бросились в глаза "элементы условности". Низ-зя! Церетели написал другую картину - "Портрет спортсмена"… И этот портрет также представлен на выставке. – Для меня примером всегда были мои учителя, - вспоминает Церетели. – Профессора Петербургской Академии художеств Василия Шухаева арестовали после возвращения из-за границы, обвинили в авангардизме, отправили в Сибирь, а потом сослали на Кавказ. Для Грузии такой поворот судьбы оказался счастливым, поскольку у нас он создал великолепную академию. С тех пор прошли десятилетия… В послужном списке мастера сотни масштабных работ - чеканка, витражи, рельефы, эмали и буквально гектары обожаемой мозаики. Его друзьями были Шагал, Дали, Пикассо… В свое время выдающийся мексиканский монументалист Давид Альфаро Сикейрос изумился, увидев его работы: «Церетели вошел в просторы искусства будущего, сочетающего скульптуру и живопись».россыпью ярчайших красок. А неуемный Зураб Константинович пошел еще дальше: он стал использовать металлические горельефы в зодчестве и градостроительстве. В этой технике выполнен монумент в Брокпорте «Счастье детям всего мира» - динамичные фигуры в хороводе. Другое достижение художника Церетели - возрождение техники древней перегородчатой эмали. Утверждается незыблемая вечность красоты. Особая тема – Церетели-портретист. Он никогда не стремится к буквальному портретному сходству, тем не менее его персонажи никогда не теряют черт своей характерности, зорко схваченных мастером. Когда его спрашивают о деньгах – он отвечает сходу: – Нельзя сказать, что вовсе я не думаю о них. Но вот, например, Академия, различные проекты требуют немалых средств. Однако у меня нет никакого бизнеса, как думают многие, я не выпускаю вино и не разливаю водку. Я получаю гонорар за свой труд, но и его я беру лишь тогда, уверен, что мои работы доставляют радость заказчику. Общеизвестным стал факт, который художник любит приводить как пример в доказательство истинности своих слов. Когда в Париже установили лифты на Эйфелевой башне поставили лифты, то разобрали и лестничные марши, стали их предлагать на продажу. Две лестницы купил французский музей. Самую большую – шестиметровую – захотели купить японцы. – - Когда мне сообщили об этом, – рассказывал Зураб Константинович, – я тут же вылетел в Париж к директору Фонда Эйфелевой башни. Он коллекционер, собирает живопись. Встреча с ним была назначена на вечер, и, сидя в номере гостиницы, я нарисовал башню маслом. Принес ее, еще «мокрую», на встречу. Директор Фонда обомлел: «Такой подарок не могу принять, ваше искусство дорого стоит». Тот фрагмент лестницы оценивался в шестьсот сорок тысяч долларов. Церетели сказал директору: «Лучше я вам дам искусство, картин десять, а вы мне лестницу». «Через десять лет ваше искусство будет стоить в два раза дороже», – отозвался тот. И согласился. Так и появилась эта лестница в московском Музее современного искусства на Петровке. – Вот моя радость, мое богатство, вклад в историю. Это надо анализировать, – говорит художник. – Когда мне трудно, я рисую больше, стараюсь создать хорошее произведение, совершенно новое, и, главное для меня – довести идею до конца – от момента ее зарождения до воплощения в жизнь. Я еще ищущий художник, у меня есть потребность искать и находить. Такой непоседливый и ищущий Зураб Константинович только в искусстве. В жизни он последовательно преодолел три вехи настоящего мужчины: посадить дерево, построить дом и вырастить сына (а пару лет назад родился правнук). – Что бы я пожелал сегодняшним молодым, стремящимся добиться в жизни успеха и не устающим искать счастья? Быть всегда влюбленными. Солнца много не бывает... Цвет, форма, пластика, связь с искусством архитектора, с природой, с особенностями конкретного места - все это, вместе взятое, звучит в отчетливой мажорной тональности, проникнуто радостью жизни и к жизни обращено. Внутренне присущий всему творчеству оптимизм - это то, что привлекает в его работах людей, вызывает симпатии, радует.