Entry tags:

Вспоминая Леонида Лиходеева

Листы из Мертвого Журнала (МЖ)

МЖ – пора завести и такой филиал жж. Мертвый журнал – полеты на другой берег Леты…  Потусторонние встречи… Почти пятнадцать лет назад умер Леонид Лиходеев – мудрый и тихий летописец, на которого налепили ярлычок сатирика, будто б он зубоскал типа какого-нибудь Задорнова…  А между тем многие его высказывания и сейчас злободневны.<?xml:namespace prefix = o ns = "urn:schemas-microsoft-com:office:office" />

Вот запись нашей беседы состоявшейся в январе девяносто третьего года…

 

— Леонид Израилевич, в 1972-м году в городе Донецке я приобрел и залпом прочитал роман «Я и мой автомобиль».

— Кстати, моя родина. Юзовка...

— Мне эта книга очень понравилась. Считаю: она в одном ряду с «Двенадцатью стульями» или, скажем, романом о Швейке.

— Спасибо. Вообще-то первый мой роман — «Средневозвышенская летопись». Его успела прочитать Елена Сергеевна Булгакова. Она сказала: «Миша был бы доволен».

— Еще я обнаружил у себя в библиотеке ваш труд — «Сначала было слово». И мне показалось сперва, что вы взялись за это дело — как бы это поделикатнее выразиться... — не от хорошей жизни, что ли. Политиздат, серия «Пламенные революционеры», не ради ли заработка вы это писали? И герой не шибко популярный. Зайончковский...

—            Заичневский. Но вы лишь отчасти правы. Я никогда ничего не писал ради заработка, а писал лишь потому, что мне было это интересно. Это, кстати, биография революционера, который сочинил прокламацию «Молодая Россия» 19-ти лет от роду, сидя в тюрьме. Ленин сделал революцию 17-го года точь-в-точь по этой партитуре. Вообще-то говоря человек, занимающийся политикой, опасен для общества. В этой книге сюжета, казалось бы, нет. Биография, философия чувств, мысли...

 

«Семейный календарь, или Жизнь от конца до начала» — трехтомная эпопея . Лиходеева, охватывающая почти век русской истории. Гегель прозорливо замечал: «Все подлинно самобытные эпопеи дают нам картину национального духа в нравственных устоях семейной жизни, в общественных условиях состояния войны и мира, в его потребностях, искусствах, ооьыаях, интересах, вообще дают образ всего уровня и состояния сознания».

Лиходеевская эпопея начинается в 90-х годах минувшего (теперь уже – позапрошлого!) столетия с рождения героини. Первый том — «Отречение» — завершается смертью Ленина. Второй том — «Сторож брату твоему» — хронологически подходит к 53-му году (смерть Сталина). Третий том охватывает уже наши дни. 21 год заняла работа над монументальным повествованием, а перед тем книга «строилась» в сознании всей предшествующей жизнью, раздумьями, впечатлениями, опытом писателя. И в эти же годы выходили книг»— фельетонов, фильмы по сценариям Лиходеева (удачные и, как он сам признается, не очень), а вот и журнал — частный! — «Русское богатство» (не путать с дореволюционным тезкой) весь составлен из работ Лиходеева — тут и размышления о суде присяжных, о национальной политике государства, правовых проблемах, эссе «Нужны ли евреям собственные сволочи?»... и, наконец, 1-я часть романа «Средневозвышенская летопись».

— Журнал «Русское богатство» издан внешне привлекательно...

— Ну... Масса ошибок. Корректоров нет. На писателей раньше работало огромное количество людей. И поэтому, когда я сегодня встречаю литераторов, недовольных тем, что произошло, то смотрю на них с пониманием. А других писателей у нас не было — и выхода другого не было. Ну, а я... Я не мог ни уехать, ни даже представить себе подобного — жил со страной. Я и сегодня не отказываюсь ни от одной своей строки.

— Ваш роман «Семейный календарь», естественно, в чем-то автобиографичен. Вам ведь и войну довелось пройти.

— Да, там и начал печататься в дивизионной газете. Моя мама учила меня: если твои товарищи в беде — никогда не оставляй их. Так что, хоть и был корреспондентом, но если попадал на передовую и там начиналось какое-то дело, я, естественно, оставался...

— Мама ваша кем была?

— Мама это была... мама. Ее отец — выборщик Государственной Думы. Она — гимназистка, потом — домохозяйка…

— А батюшка ваш?

— На стене моей комнаты два портрета — отец и отчим. Отец был обычный еврейский парень, обладавший от природы великолепным голосом, жил в Гуляй-поле, махновской столице. Но были там местечковые понятия, что петь просто так — для забавы не годится. А кантором стать он не хотел. Он убежал в Одессу, там собирался стать слушателем консерватории, денег не было, работал грузчиком, там, видимо, и подхватил чахотку. А после революции он принимал от продотрядов хлеб, ему дали возможность учиться, во время нэпа он доставал трактора для тех, кого позже объявили кулаками. Чахотка брала свое, в нем осталось всего сорок семь кило, и он лежал уже при смерти, а газеты трубили о том, что пора прижать к ногтю тех прихвостней, которые потакают кулакам. Но его уже не могли взять иначе, нежели на носилках. И он умер. Я знал его 17 лет. А вот отчима — 47. Он был... убийцей Горького.

— ?

— Вот сейчас вы будете шевелить ушами, ха-ха-ха... Да-да, в 32-м году мой отчим «убил» Горького. Он был горным инженером. Когда ладили шахтинское дело, его под рукой не оказалось. Но в списках он оставался. В 32-м ополчились на группу бывших офицеров царской армии, якобы они чуть не убили пролетарского писателя. А  поскольку Сталину Горький еще был нужен, то и убийц его расстреливать не стали — дали по 10 лет. Спас отчима сравнительно ранний арест — в 37-м он уже не выкарабкался б живым. Так что в 42-м он уже был начисто освобожден, поехал восстанавливать Донбасс. Вот история моих отца и отчима — она у меня проходит в первых двух томах «Семейного календаря».

— Вы живете в писательском доме, который, кстати, стал местом действия известной скандальной повести Владимира Войновича «Иванькиада». Там, напомню читателям, суть дела в склоке из-за квартиры. И вот вам приходится наблюдать братьев-писателей не только в их творчестве, а въявь — в жизни, быту. Стороннему наблюдателю и то бросается в глаза — не все спокойно в писательском сообществе. И активнее всех те, кто, честно говоря, не выделяется талантом или трудолюбием. Вас это не уязвляло, не ожесточало?

 

—Я во всех случаях, когда какая-либо драчка начинается, ставлю простейший вопрос — чего хочет ее инициатор? И в конце концов самая высокая идея оказывается на поверку блефом. Вот даже сейчас, когда идет война Грузии с Абхазией... Вы простите меня, но это же война за... дачи! При этом все облекается в какие-то национальные или политические одежды. А на деле Абхазия — это край роскошных дач. Сказать об этом вслух — никто не решается. Абхазия со своими курортами богач е всех Грузии. Потому что у Грузии остается без этого только Батум да Поти. А наилучший климат все равно в Пицунде. Так и в литераторских сшибках. Время такое... В философском плане я считаю, что человек неизменен. Каким он был при Геродоте — таким и остался. Единственное, что меняется, — длина руки. Раньше он орудовал мечом, нынче — атомной бомбой. Когда-то я спросил у Мариэтты Шагинян (она со слуховым аппаратом ходила): «Вам, наверное, трудно — плохо слышать?» Она сказала: «Леня! А что я услышу?» Можно по-разному к ней относиться — она сложным была человеком. Но тут она очень точно сказала.

— А враги-то у вас есть?

— Думаю, что есть. Но... Вы знаете, все, что вокруг меня, как-то притушено, словно все вокруг... наглотались димедрола.

— А на съездах вы бывали? Писательских...

— Никогда. Более того, были моменты, когда чуть-чуть было не случилась такая возможность, надо было только «правильно» выступить и... меня бы избрали. Но мне это не дано. Я понимал прекрасно, что если меня куда-нибудь изберут, то это — блага, привилегии, поездки за границу. Но за это от меня потребуется такое, на что я не смогу пойти.

— Вам довелось побывать за границей?

— Я объездил совсем немного, но все, что видел, опять-таки было не без литературной пользы. Например, я несколько раз был в Польше. Благодаря этому в первом томе «Семейного календаря» у меня польские сцены получились ясными, естественными. Я видел Мюнхен, Париж — все это мне помогло в работе.

— И таможню налегке проходили?

— А как же. Более того — на те нищенские гроши, которые нам давали, я позволял себе обедать, чего не делали многие мои коллеги. Человек должен быть всегда  человеком. Должно быть достоинство. Правильно? Кстати, у нас Гайдара сняли потому, что у него было достоинство. Ведь мало у кого оно есть...

— Ваш роман — «Семейный календарь» — о людях, связанных родственными узами на переломе эпох. Ну, словом, что-то вроде этого (простите, если это высокопарно звучит). А ваша собственная семья — какая она? Для профессионала это немаловажно.

— Я всегда считал, что основа государства — все-таки семья, и если взять историю, то мы увидим, что все диктаторы прежде всего отделяли детей от родителей, и это натравливание детей на отцов  — основная причуда XX века. От этого многие беды. С женой моей  — она до пенсии работала на киностудии — мы сходимся в том представлении, что не надо никогда высовываться. Делаешь свое дело — и оно само по себе подведет итог жизни.

— Писательские жены... Знает история литературы Софью Андреевну Толстую, Анну Григорьевну Достоевскую. А Надежда Андреевна к кому из них ближе?

— Хороший вопрос. Ей нет необходимости говорить, например, что мне надо побыть одному. Ее привычное мировосприятие построено на заботе о моей судьбе. Я не скажу, что она мой редактор, но вот я напишу сцену и сразу посмотрю, как она ее воспринимает. С другой стороны, женщина всегда женщина, ей нужен дом, достаток... Но вот когда я сел писать «Семейный календарь», обрекая и себя и всю свою семью на безденежье, она не только не укорила, но и повода мне усомниться  в моем решении не дала. Говорила: пиши, дети издадут! И действительно Господь был с нами... Я писал «Семейный календарь», но появлялись и другие книги. Покой такой был, что давал возможность поддерживать сложившийся уровень быта и бытия. Так что Надежду Андреевну я не стал бы ни с кем сравнивать.

— «Календарь» — это же чуть ли не сто листов...

— 104 печатных листа. А написано было 160. Я вынимал то, что считал лишним, без всяких редакторов. В день писал странички по четыре — больше, думаю, и не надо. Бывали, конечно, моменты, когда я, скажем, писал сцену встречи нового, 1913 года, (а это почти два листа) залпом. Затем очень долго я  «приставал»  к этой сцене...  Не может быть, чтобы сразу вышло так, залпом.   Пришлось  кое-что   поправить, но, видимо, Господь был со мной — действительно получилось.

— Вживаясь в роли своих героев, вы, можно сказать, проколесили на машине времени через столетие. Каково же впечатление? Как, допустим, отнесетесь вы к словам Лермонтова «Печально я гляжу на наше поколенье»?

 — Сейчас очень модно философствовать. Вообще эрудиция — это болезнь, ею не надо хвастать. Сейчас многие, возможно, от невежества, стали хвататься за какие-то истины, которые изрекали классики. Я тоже иногда думаю, глядя как дурачатся безмозглые ребята лет по 16—18, не согласиться ли с Лермонтовым? А назавтра придет Гайдар — мой сын по возрасту — от которого я в восхищении, потому, что это — воплощение достоинства, и где ж тогда: печально я гляжу на наше поколение, а? Вот сейчас повторяют на каждом шагу: красота спасет мир! Ничто мир не спасет! И ничто его не погубит. Надо просто жить, не истязая себя иллюзиями. Как это красота может спасти мир? Ну, конечно, когда красиво, так это лучше, чем когда некрасиво...

— Эта фраза Достоевского, видимо, из той же оперы, что и позднейшее максимгорьковское — «человек — это звучит гордо»...

— Вот-вот-вот... Только гордый буревестник... или, скажем, рожденный ползать — летать не может. Так и пусть не летает, ведь он рожден ползать. Пусть и ползает. Почему же ползать хуже, чем летать? Что за вздор! Конечно, я не могу сказать, что отношусь к классикам без уважения, но... у Маяковского есть такое выражение: «На модель надо смотреть, как утка на балкон». Вы себе это можете представить? Так вот я ни на кого но могу смотреть, как утка — на балкон. А лишь как на человека моего роста. Да, вот этот человек открыл теорию относительности. А я не открыл. Я к нему с уважением отношусь. Но не как к памятнику эпохи.

— Еще вы написали повесть о Бухарине. Чем он вас привлек?

— Мне кажется, что в нем больше, чем в ком-либо — по крайней мере из тех, кто мне известен — сконцентрирована русская безответственность. Причем Бухарин интересен тем, что это человек образованный, начитанный, с языками... Но вот эта русская безответственность — что она? Глупость или желание видеть мир не действительным, а — вымышленным? Вот кто-то в рецензии на эту книгу («Поле брани, на котором не было раненых») говорил, что это не о Бухарине, это — о философии жизни, подобной бухаринской. Кто были эти люди? Почему они Сталина над собой возвели? Мне показалось, что Бухарин как личность больше других подходит для ответа, на этот вопрос...

Мне довелось на себе испытать несколько странных случайностей. Бывает, так углубляешься в описываемое время, что иногда тот или иной твой герой говорит то, что ему положено по логике его характера и вдруг вскоре — позже! – открывается документ, подтверждающий это! В одной сцене у меня в «Календаре» Троцкий говорит: «Мы с Лениным, прижавшись спинами, отбиваемся от своих соратников». А через несколько лет я нашел точное подтверждение этой же мысли в документе: главное — это переубедить своих соратников. Но ведь это почти слово в слово! Понимаете? Это — результат вживания. Для того, чтобы написать Сталина, нужно быть Сталиным...

— Как вы считаете, Рыбакову в «Детях Арбата» удалось побывать Сталиным?

— Нет. Потому что он ему приписывал свои, Рыбакова, мысли.

— А у какого писателя Сталин больше всего похож на себя?

— Местами у Фазиля Искандера. Это не так просто...

— А Ленин? Вот у Шагинян...

— Она смотрела на жизнь Ленина как... утка на балкон.

— А солженицынский Ленин?

— Это все-таки не Ленин, а... Солженицын. Когда  у Солженицына Ленин режет мясо поперек, чтобы было жирнее, то это не Ленин, а Иван Денисович в лагере пайку делит. И когда у Солженицына Ленин ходит по Цюриху и рассматривает в витринах товары, то это тоже не Ленин, потому что в Симбирске витрины были такие же, как в Цюрихе. У нас есть такая поверхностная привычка воспринимать Ленина — чтобы обязательно картавил, а Сталин — так непременно с трубкой. Мало! С ними разговаривать надо. Спорить... А это — огромная работа, связанная с перевоплощеннием.

— «Семейный календарь» дописан. Два тома выпущены в свет издательством «Московский рабочий». А третий?

— Он, что называется, в производстве. Все ведь в сто раз подорожало, у издательства просто-напросто нет денег. Каждая книжка должна стоить 500 рублей. Ну не знаю — издадут не издадут, но вот два тома вышли, набор третьего у меня есть. Можно помирать... Эта книга своего времени еще не дождалась. Сейчас главное — всякие самоучители по сексу, а когда все утихнет — в конце концов издадут. Люди немножечко вздохнут и будут меньше дергаться, чтоб заработать кусок колбасы. Тогда придет время спокойных, никуда не зовущих книг. Они-то и останутся от нашего времени.