Входя к Половцеву, Яков Лукич испытывал уже знакомый ему трепет. Он
думал, что Половцев, услышав о случившемся, взбесится, даст волю кулакам,
и ждал расправы, по-собачьи покорный и дрожащий. Но, когда он, сбиваясь и
путаясь от волнения, однако ничего не утаив, рассказал все, что услышал от
жены, Половцев только усмехнулся:
- Нечего сказать, хороши из вас конспираторы... Что ж, этого и надо
было ожидать. Стало быть, подвела нас твоя мамаша, Лукич? Что же теперь
будем делать, по-твоему?
- Уходить вам надо от меня, Александр Анисимович! - решительно сказал
ободренный приемом Яков Лукич.
- Когда?
- Чем ни скорее, тем лучше. Раздумывать дюже некогда.
- Без тебя знаю. А куда?
- Не могу знать. А где же товарищ... Извиняйте, пожалуйста, за
оговорку! Где же господин Вацлав Августович?
- Нет его. Будет ночью и ты его встретишь завтра возле сада.
Атаманчуков тоже на краю хутора живет? Вот там и перебуду считанные дни...
Веди!
Они дошли крадучись, и, перед тем как расстаться, Половцев сказал Якову
Лукичу:
- Ну, будь здоров, Лукич! Ты подумай, Лукич, насчет своей мамаши... Она
может завалить все наше дело... Ты об этом подумай... Лятьевского
встретишь и скажешь, где я сейчас.
Он обнял Якова Лукича, коснулся его жесткой, небритой щеки сухими
губами и, отдалившись, как бы прирос к давно не мазанной стенке дома,
исчез...
Яков Лукич вернулся домой и, улегшись спать необычайно сурово подвинул
к краю жену, сказал:
- Ты вот что... ты мать больше не корми... и воды ей не давай... она
все равно помрет не нынче-завтра...
Жена Якова Лукича, прожившая с ним долгую и нелегкую жизнь, только
ахнула:
- Яша! Лукич! Ты же сын ее!
И тут Яков Лукич, чуть ли не впервые за все время совместного и
дружного житья, наотмашь, с силой ударил немолодую свою жену, сказал
приглушенно и хрипло:
- Молчи! Она же нас в такую трату даст! Молчи! В ссылку хочешь?
Яков Лукич тяжело поднялся, снял с сундука небольшой замок, осторожно
прошел в теплые сени и замкнул дверь горенки, где была его мать.
Старуха услышала шаги. Давным-давно она привыкла узнавать его по
шагам... Да и как же ей было не научиться распознавать слухом даже издали
поступь сына? Пятьдесят с лишним лет назад она - тогда молодая и красивая
казачка, - отрываясь от домашней работы, стряпни, с восторженной улыбкой
прислушивалась к тому, как неуверенно, с перерывами шлепают по полу в
соседней горнице босые ножонки ее первенца, ее единственного и
ненаглядного Яшеньки, ползунка, только что научившегося ходить. Потом она
слышала, как вприпрыжку, с пристуком, топочут по крыльцу ножки ее
маленького Яшутки, возвращающегося из школы. Тогда он был веселый и
шустрый, как козленок. Она не помнит, чтобы в этом возрасте он
когда-нибудь ходил, - он только бегал, и бегал-то не просто, а с
прискоком, вот именно как козленок... Тянулась жизнь - как и у всех, кто
живет, - богатая длинными горестями и бедная короткими радостями; и вот
она - уже пожилая мать - недовольно вслушивается по ночам в легкую, как бы
скользящую походку Яши, стройного и разбитного парня, сына, которым она
втайне гордилась. Когда он поздно возвращался с игрищ, казалось, что
чирики его почти не касаются половиц, - так легка и стремительна была его
юношеская поступь. Незаметно для нее сын стал взрослым, семейным
человеком. Тяжеловесную уверенность приобрела его походка. Уже давно
звучат по дому шаги хозяина, зрелого мужа, почти старика, а для нее он
по-прежнему Яшенька, и она часто видит его во сне маленьким, белобрысым и
шустрым мальчуганом...