Любое перемещение в пространстве в место, где продолжает жить кусок собственной жизни – и оказываешься нос к носу с временем.

Видишь тётенек на улице, кажется, они старше лет на сто, ведь ты сам-то такой же, как те самые сто лет назад, а когда вдруг в какой-нибудь бумажке увидишь чёрным по белому свой возраст, не год рождения, а именно возраст, твёрдо знаешь, что не про тебя. И пытаешься представить себе какую-нибудь тётеньку девочкой, своей возможной одноклассницей, и не можешь.

А как наша личная память входит в общую память человечества? Какими ручейками в реку?
Рассказываем чего-то кому-то, вон даже пишем. Клочки чужих воспоминаний перемешиваются с собственными. И на каком-то уровне память становится общим местом, и так хочется, чтоб не уходило личное.

Странное всё же желание чему-то принадлежать, и так принадлежим, больше, чем надо.

Казалось бы наоборот – личное, только своё – так сильно размывается временем, в воспоминаниях всегда столько совпадений.

И на какой-нибудь твой день с особенным закатом найдётся чужой такой же.

Папины рассказы про то, как до войны бегали за машинами, кричали «мотор», у Грековой старый профессор в личных записях вспоминает, как на аэродроме однажды попал в струю авиационного бензина, и это было то самое – из детства.

Бабушка, выросшая в местечке Колышки под Витебском, рассказывала, как на Пасху их неверующая мама тайно от верующего папы, давала детям хлебушек.

Наша с Машкой любимая бабушка, жившая в квартире на Херсонской улице.

В последний мой вечер в Питере мы поехали по делам, а потом решили немного прокатиться. И отправились искать этот дом на Херсонской, в котором я не была с моих 16-ти лет, а Машка, значит, с 11-ти.

Я помнила, что напротив садик, Машка, что неподалёку рынок.

Конечно, рынок, откуда бы брались иначе корешки – перевязанные ниткой маленькие связки – худенький кусочек сельдерейного корня, кусок морковки, ветка петрушки. Десять копеек пучок. Или пятнадцать.

Бабушка Бабаня варила с ними любимый суп рататуй – картошка, морковка, вот этот вот пучок, и – что ещё? Какие там овощи в Ленинграде зимой. А я мясных супов не любила, вообще мяса не любила, а этот овощной суп – радость.

Только во Франции узнала, что рататуй – смесь тушёных овощей – баклажаны, кабачки, помидоры, лук.

Ездили на трамвае – моё, никому больше не нужное – сижу в трамвае у окна и верчу в руках, обязательно что-нибудь надо было вертеть, да и сейчас подбираю резиночки, карандаши, – пластмассового Буратину в ядовито-зелёном колпаке и красном кафтане – потом он у меня пропал, так его было жалко, а в магазинах продавались другого цвета, в лиловых колпаках.

Мы очень легко нашли нужную дверь – и вправду – садик напротив, наискосок. А дверь – на бабушкиной лестнице Ленин останавливался, и табличка висит.

По дороге думали – вот постучимся в новым русским среди ночи, наверняка сделали шикарное жильё из бабушкиной коммуналки – то-то будет веселье...

Увидели, что открыто, обрадовались, вошли.

И нет там никаких новых русских, наверно. Обшарпанный подъезд перегорожен глухой железной дверью с кодовым замком, на лестницу с широченными подоконниками не пройти.

Надписи на стенах: «И ещё раз бдительность», «Ушла жена? Выгнали с работы? Враг близко. Не спи»

Сели в машину, проехали мимо некрасовского рынка. Потом домой...