|
|
Пишет Paslen/Proust (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} paslen)@ 2011-01-03 21:56:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
Поворотный круг
Ночью, точнее под утро, когда особенно темно, когда мгла особенно кисельно-осяжаема, услышал за окном скрежет приподнятых в воздухе рельс, точно у нас под окнами, бичом и ударом бича, проскрипел поворотный трамвайный круг.
Старый вагон в припадке Альцгеймера, то ли первый за смену, то ли заблудившийся последний, закруглился перед выходом на маршрут, скрежеща (искры летят и песочек пороховой на снег сыплется, похоронный), звуком этим совершил петлю в безвоздушном пространстве Дайнеки или Лобаса, точно он - не трамвай, но карусель, оторвавшаяся от земли и понёсшаяся колесом, беспризорным, подскакивающим на всех кочках, куда-нибудь в сторону Казани.
Поворотный круг заставляет трамвайный вагон собраться силами (точно он - Казанский собор и хочет чихнуть), сосредоточиться на недостигнутом и, молнией на фасоне, плавным утюжком на извиве рельсового бедра, сигануть под моим окном, как бы перелистнув страницу, за которой начинает копиться мышечная масса рассвета.
Прикол в том, что там, где мы живём,чужие трамваи не ходят.
Самые близкие (самые последние) делают сальто в паре километров от посёлка Автоматно-Механического Завода (чердачинский юго-запад), возле Областной Больницы.
И сюда, на АМЗ, в лесопарковую зону, шурша влажными шинами, докатываются лишь троллейбусы с метросексуальной рекламой на боках и прорезиненными внутренностями, да и то не все, в большинстве своём отсекаемые круговоротом на Мебельной фабрике за три остановки до нашей финишной прямой с выездом из города и конечной на краю Ойкумены.
С таким же успехом под моим окном могли разворачиваться, соскальзывая в воду, яхты аркашонские.
Или космический спутник: мы эту ночь проводимкак в деревне, нет тут ничего такого и быть не может. В том числе и однозначной морали: про заброшенность, перерезание пуповины или же, напротив, связь со всем миром, я не Хайдеггер.
Просто услышал звук и оторопел. Прислушался. Присел. Ну, да, трамвай.
Прислушался ещё сильнее. Отнюдь не Казанский. Видимо, Берлинский, старый совсем. Точнее, винтажный, с лёгким привкусом абрикосовой карамели с лампочкой внутри конфетки у кондукторского места и трубочного табака у кабиныпилота водителя в летательном шлеме.
С очень глубокими протекторами на полу, отчего-то, совершенно не забиваемыми грязью, хотя, вроде, как положено.
Дальше ты начинаешь умозрительно следить за видом из рождественского окна и видишь совершенно иной, скользящий как на коньках, вслед за рельсами, город, не имеющий никакого отношения ни к твоему собственному опыту, ни к набоковским рассказам, прочитанным накануне (тем более, что у тебя уже сутки как наступила эра Карамзина), скорее, к неактуальности законченного, связанного нарративного высказывания, что скучно писать и ещё скучнее читать.
Тем более, что всё уже давным-давно написано, переписано и многократно повторено; ценными остаются только свидетельские показания - только они всё ещё содержат толику соли и осколки ремы. В отличие от всего остального.
Разглядывая в уютное окно двух-трёхэтажную улицу с аккуратными гирляндами, прогибающимися между домов, я думал как если мысленно ехал - о вытеснении, которое происходит, когда старые авторы, описав ту или иную часть реальности (разработав мышцы жанра, выскоблив потенциал проблемы или тематического расширения до донца) столбят её за собой, оставляя позже себя пришедшим, в лучшем случае, участь Уальбеков и Бекбедеров.
С одной стороны, важно не утратить вкус к современности, дабы ловить на ходу её токи, дабы соответствовать; но, с другой, никто не виноват, что ты приплёлся к шапочному разбору: большую рыбу всю выловили, изжарили, съели, даже картошку и ту всю собрали: вот и нащупывай подкладку илистого дна, распугивая мальков и превращая пальцы ног в пальцы рук, или же ковыряйся в земле, похожей на прах, в поисках остаточных клубней, превратив пальцы рук в пальцы ног.
Ну, или же сделай вид, что ты на другой планете живёшь, ну, например, железной-железной, всё ещё неповоротливой, скрипящей. С ржой вместо пыли и болтами вместо хлеба. Что там у нас на поздний ужин?
Если долго глючиться, то под утро, то, в конце концов, можно убедить себя в чём угодно.
Важно, так же: это не был сон. Не ослышался, не ослушался; стенографировал.
Ночью, точнее под утро, когда особенно темно, когда мгла особенно кисельно-осяжаема, услышал за окном скрежет приподнятых в воздухе рельс, точно у нас под окнами, бичом и ударом бича, проскрипел поворотный трамвайный круг.
Старый вагон в припадке Альцгеймера, то ли первый за смену, то ли заблудившийся последний, закруглился перед выходом на маршрут, скрежеща (искры летят и песочек пороховой на снег сыплется, похоронный), звуком этим совершил петлю в безвоздушном пространстве Дайнеки или Лобаса, точно он - не трамвай, но карусель, оторвавшаяся от земли и понёсшаяся колесом, беспризорным, подскакивающим на всех кочках, куда-нибудь в сторону Казани.
Поворотный круг заставляет трамвайный вагон собраться силами (точно он - Казанский собор и хочет чихнуть), сосредоточиться на недостигнутом и, молнией на фасоне, плавным утюжком на извиве рельсового бедра, сигануть под моим окном, как бы перелистнув страницу, за которой начинает копиться мышечная масса рассвета.
Прикол в том, что там, где мы живём,
Самые близкие (самые последние) делают сальто в паре километров от посёлка Автоматно-Механического Завода (чердачинский юго-запад), возле Областной Больницы.
И сюда, на АМЗ, в лесопарковую зону, шурша влажными шинами, докатываются лишь троллейбусы с метросексуальной рекламой на боках и прорезиненными внутренностями, да и то не все, в большинстве своём отсекаемые круговоротом на Мебельной фабрике за три остановки до нашей финишной прямой с выездом из города и конечной на краю Ойкумены.
С таким же успехом под моим окном могли разворачиваться, соскальзывая в воду, яхты аркашонские.
Или космический спутник: мы эту ночь проводим
Просто услышал звук и оторопел. Прислушался. Присел. Ну, да, трамвай.
Прислушался ещё сильнее. Отнюдь не Казанский. Видимо, Берлинский, старый совсем. Точнее, винтажный, с лёгким привкусом абрикосовой карамели с лампочкой внутри конфетки у кондукторского места и трубочного табака у кабины
С очень глубокими протекторами на полу, отчего-то, совершенно не забиваемыми грязью, хотя, вроде, как положено.
Дальше ты начинаешь умозрительно следить за видом из рождественского окна и видишь совершенно иной, скользящий как на коньках, вслед за рельсами, город, не имеющий никакого отношения ни к твоему собственному опыту, ни к набоковским рассказам, прочитанным накануне (тем более, что у тебя уже сутки как наступила эра Карамзина), скорее, к неактуальности законченного, связанного нарративного высказывания, что скучно писать и ещё скучнее читать.
Тем более, что всё уже давным-давно написано, переписано и многократно повторено; ценными остаются только свидетельские показания - только они всё ещё содержат толику соли и осколки ремы. В отличие от всего остального.
Разглядывая в уютное окно двух-трёхэтажную улицу с аккуратными гирляндами, прогибающимися между домов, я думал как если мысленно ехал - о вытеснении, которое происходит, когда старые авторы, описав ту или иную часть реальности (разработав мышцы жанра, выскоблив потенциал проблемы или тематического расширения до донца) столбят её за собой, оставляя позже себя пришедшим, в лучшем случае, участь Уальбеков и Бекбедеров.
С одной стороны, важно не утратить вкус к современности, дабы ловить на ходу её токи, дабы соответствовать; но, с другой, никто не виноват, что ты приплёлся к шапочному разбору: большую рыбу всю выловили, изжарили, съели, даже картошку и ту всю собрали: вот и нащупывай подкладку илистого дна, распугивая мальков и превращая пальцы ног в пальцы рук, или же ковыряйся в земле, похожей на прах, в поисках остаточных клубней, превратив пальцы рук в пальцы ног.
Ну, или же сделай вид, что ты на другой планете живёшь, ну, например, железной-железной, всё ещё неповоротливой, скрипящей. С ржой вместо пыли и болтами вместо хлеба. Что там у нас на поздний ужин?
Если долго глючиться, то под утро, то, в конце концов, можно убедить себя в чём угодно.
Важно, так же: это не был сон. Не ослышался, не ослушался; стенографировал.
