paslen: VI Фестиваль оркестров мира. Чешский филармонический. Сметана

VI Фестиваль оркестров мира. Чешский филармонический. Сметана

Второй раз подряд наблюдаю странную ажитацию перед входом в концертный зал, когда билеты начинают спрашивать в вестибюле метро "Охотный ряд" и зал, далёкий от полной заполненности; а так же овации, никак не связанные с конкретикой исполнения.
Видимо, для нынешних слушателей всё золото, что блестит.
А блестело на концерте, в котором исполнили шесть симфонических поэм Бедржиха Сметаны из цикла "Моя Родина" всё, начиная от обилия резвых духовых (вот куда ушла вся масштабность и мощь воскресного Брукнера, интерпретация которого была весьма осторожной) и вплоть до банальных трюизмов Бэлзы, начавшего с конкретной лжи, а затем близко к тексту пересказавшего аннотацию из буклета.

"Мою Родину" разделили пополам и в первом отделении исполнили "Вышеград", "Влтаву" и "Шарку", в которых разнообразие технических приёмов сочетается с декоративным убранством внешнего, весьма иллюстративного нарратива.
Эта музыка насколько красива, настолько и неглубока - создавая своё кино, она захватывает, но не проникает внутрь; то есть, конечно, проникает капельками серебристой дрожи, из которой вдруг внутри тела начинают возникать сотканные из волн абстрактные голограммы - во время исполнения "Влатвы" эти объёмы я зафиксировал в голове, а во время разлива "Шарки" - в груди, однако, важно само это ощущение незаполненности, пустоты, по краям которой вьётся серебристая слизь.

Играли хорошо; то, что называется "аутентично", ровно для палаты мер и весов, из-за чего "Моя Родина", в основном, оказывалась про возможности самого оркестра, чья чистота звука и чья прозрачность, порой, переходили в сияние.
Композиторы второго-третьего ряда тем, как раз, и интересны - не давая быстрого Интернета, они замещают содержание формой, тем более обильной чем меньше (короче) возникающие от соприкосновения с прекрасным мысли.
У меня до сих пор в ушах плещется "Влтава", однако, конкретный мелодический рисунок мне всегда менее интересен того, что парится и клубится вокруг него - во впечатлениях от прослушанного я почти всегда боюсь конкретности, убивающей - что?
Ну, хотя бы, остроту переживания конкретного момента, который более никогда не повторится в однажды бывшем сочетании мыслей и чувств, ибо мелодию всегда можно повторить, воспроизвести - именно мелодию, а не момент переживания (отчего я и не люблю театр, основанный на однажды заученном уроке, отклонения от которого воспринимаются чудом импровизации).

Я не могу сказать, что мне с этой музыкой всё понятно, она же изобретательна и затейливо скроена из самых разных отрывков, отрезков, длиннот, впрягающихся то за Бетховена, а то за Гласса, а то режет по глазам неистовым Чайковским запилом, а то стукнется о литавры и обернётся, подобно заставке "Интервидения" чредой гимнов существующих и несуществующих стран.
Но - слишком много риторических фигур, процеженных, сквозь марлю, вопросов, ответы на которые так же очевидны, как голливудская киномузыка.

Далее были "С чешских полей и высот", "Табор" и финальная "Бланик", каждая из которых, с одной стороны, существует как бы в своём особом жанре, не повторяющем предыдущие части (можно только предполагать, как автора радовало это многообразие, где мастерства оказывалось больше необходимого, хотя и перегруженности особой не ощущалось, ну текло и текло, не останавливаясь и, слегка затянуто, никак не могло кончиться - точно оглохший Сметана только таким вот, сочинительским образом, и мог слушать и слышать музыку - лишь сочиняя), но, с другой стороны, вытекая из всего предыдущего содержания, части эти ничего нового как бы и не привносят.
Несмотря на весь подробный, порой, дробный, взвихренный антураж, который оркестранты из Праги исполняли особенно внимательно - подкладка у этой музыки не имела ни одного узелка и стремилась к состоянию только что купленного стёганного атласного халата, у которого каждый ромбик имеет правильную геометрическую форму, а каждый стежок внутри ромбика - довлеющую самодостаточность.

Если воскресного Брукнера сделали максимально славянским, не то, чтобы влажным, но и не важным, не важничающим, то сентиментального Сметану, напротив, сдвинули в сторону Вагнера и всего этого немецкого рассудочного богоискательства, порождающего особенные эпические формы, из-за чего бидермайер всё время хотел превратиться в ренессанс, а ампир - в готику.