Добавление комментария

Письмо товарища Гробмана о сути современной поэзии

После пляжа пошёл к Гробманам, да заплутал в переулках так что Ира и Маша Рубин вышли меня встречать. Так на улице и расцеловались.
Дома Ира принялась кормить меня борщом и курицей, а Миша с Ирой расспрашивать про московские дела, хотя о чём рассказывать, если они и так обо всём в курсе - биеннале готовится, Гараж переезжает, еврейский музей открыли, ЦПКиО реконструируют.
Потом начали рассказывать про свои дела - про вечер с Сашей Соколовым в клубе "Бирабиджан", про выставки, открывающиеся в четверг, про новый номер журнала "Зеркало", для которого мне заказали текст про Мясковского.
Долго думая, Миша присоединился к трапезе, выпил чаю с лимонным пирогом, потом традиционно повёл на третий этаж в мастерскую, заставленную новыми работами, творчески ("Бродского я знаю с года 58-го, когда он хорошо начал и сильно выделялся, но потом это сошло на нет -он захотел переехать в Москву и стать чем-то вроде Ахмадулиной...") отчитываться сделанным за отчётный период - с момента наших прошлых тель-авивских чаепитий.

Сделанное, разумеется, впечатляет - работает Миша много и крайне плодотворно, перешёл к небольшим форматам, пачками разложенные на столах и диванах работы крайне неполиткорректного содержания сушатся и постепенно входят в историю; становятся ей.
Когда я спросил художника отчего такие эконом-форматы, он ответил мне, что таким образом маркирует сделанное для людей, а не для музеев, в которых выставлено много широкоформатного говна (американское, на его взгляд, влияние) и не для интерьеров, в которых никто не живёт.
Маленькие картиночки во всех смыслах ближе к народу. К людям. К повседневной жизни.

А неполиткорректные они намеренно, ибо тупые правила губят современную цивилизацию. Поэтому у Гробмана в последнее время так много работ про фашизм, современную русскую поэзию и братьев-мусульман.
Одна из последних серий реди-мейдов посвящена разделу Италии на составляющие - таким образом художник и гражданин Михаил Гробман, обладающий такой активной жизненной позицией, что дай Б-г каждому, выразил своё отношение к итальянскому предложению о разделе Иерусалима.
И, таким образом, поступил вполне в русле иудейского принципа око за око.
Демонстрировал он их, как мне кажется, с особым удовольствием.

Потом мы спустились и разговорились и модернизме, о втором русском авангарде и каким должно быть современное искусство и про то, куда оно движется (или должно двигаться).
Тут я рассказал про выставку Хокни, поразившую меня на прошлой неделе в Луизиане, Миша мгновенно оживился, когда я заговорил про новые технические возможности для рисования на планшетном компьютере, подробно расспросил меня про то, как устроена выставка; не удовлетворился рассказом и мы пошли к компьютеру, с которого я и показал некоторые из картинок Хокни, любезно кинутых мне в комменты.
Смотрел и радовался, что немолодой уже человек ("Когда я познакомился с Хокни, он был ещё совсем молодым...") способен эволюционировать и развиваться, впрягаясь в авантюры с новыми техниками - тем более, что большинство художников только и делают, что эксплуатируют однажды найденный приём.
Я спросил развивается ли Кабаков, на что Миша ответил, что из всех представителей второго авангарда (если вынести покойников за скобки) способны делать что-то новое только Кабаков и он.

И тут я принялся рассказывать об Андрее Красулине, на мой взгляд, идеально подходящем к эстетике и идеологии второго авангарда, но, почему-то, не включённым Гробманом в список своего Политбюро.
Гробман снова оживился, точно подключив дополнительные источники внутренней энергии, и мы снова пошли к компьютеру, где Ира нашла в искалке россыпи красулинских работ, которые, кажется, Мишу не вдохновили (понятно почему - Красулин редкий художник, которого надо смотреть в натуре, причём только в стенах его мастерской, где разные разрозненные работы составляют глобальную инсталляцию).
Так что список художников второго авангарда остался неизменным.
Однако, поражает любопытство и жажда новых имён и явлений, подпитывающих фантазию или расширяющих кругозор - сам он мгновенно преображается в Карлсона с пропеллером и лицо его становится окончательно детским - ему же всё интересно, всё питает.
Всё может пойти в дело.

Но тут Гробман вспомнил, что не показал мне самого главного - свою коллекцию эротического искусства "про ёблю" ("Раньше я коллекционировал художников второго авангарда, но теперь, из-за больших цен покупать ихвсё сложнее и сложнее, да и все они есть уже у меня в коллекции, а должен же человек что-то коллекционировать, вот я и решил собирать картинки на эту животрепещущую и практически всех интересующую тему...")
И тогда не поленился снова подняться на третий этаж вытащить папку эротических (а то и порнографических) пашквилей да пастишей - от Пепперштейна и Соостера до Черкасской и Тер-Агоняна, дико гордый этой художественной пирдухой и вольницей...
Но тает краткий день, и вот уже Ира, на прощание выносит мне гостевую тетрадь, в которой они, великие архивисты и новаторы, собирают отзывы гостей; чем застают меня в расплох - экспромта я не заготовил, позориться вычурой рядом с великими (мне досталось место сразу же после Саши Соколова) не хотелось, а времени на подумать было в обрез (на улице в машине уже ждал Тигран).
Я дико не люблю надписывать книги - после того, как пару раз утыкался, годы спустя, в свои восторженные нюни, что выцветая, со временем, становятся нелепы: записи сделанные под обаянием и спецификой текущего момента кажутся глупыми когда этот самый момент уходит.
А в голове вертелся экспромт Вознесенского на стене кабинета Любимова ("все актрисы как поганки перед бабами с таганки") и ничего более.
Поэтому я не придумал ничего лучше, как нарисовать большое, пузатое сердце, пронзённое небрежной стрелой.
Миша только уточнил - "дату, подпись, город поставил?" Конечно, поставил, Ахматова научила.
На том и расстались. В четверг встретимся снова.