Оперная галА. Фестиваль РНО

Всё-таки с жанром оперного концерта действительно непонятки; принято делать вид, что всех интересуют голоса, их красота и сила, однако же, арии не живут в безвоздушном пространстве, они слишком привязаны ко всему остальному, физиологии и физиономии конкретного концерта, состоящего из конкретных людей на сцене и в зрительном зале.
Как обобщающая виньетка или же шёлковая ленточка, подвязывающая букет обстоятельств; нынешние, к сожалению, сложились не в сторону приятного послевкусия; выветрились ещё до окончания бисов, хотя всё могло бы сложиться иначе.

Прошлый оперный концерт вышел про оппозицию между Моцартом и Россини, этот, с двумя солистами из Америки, сопрано Сара Кобурн и тенор Лоуренс Браунли, исполнявшими арии из опер Россини, Беллини и Доницетти, был про состязания между мужским и женским, чёрным и белым, сильным и слабым, новым и уже знакомым.
Несмотря на многочисленные отступления от логично составленной программы, концерт легко раскладывается по бинарностям, правда, так и не преодолевая схемы и схимы ритуала, который вязнет в состязательности, не оставляя ни сочувствия, ни финальной опустошённости.
Не про барокко же мне теперь рассуждать...


Тенор оказался фактурным, корпулентным негром, в профиль особенно похожим на конферансье Ампломбова из "Необыкновенного концерта" (те же губы, то же лёгкое прихрамывание и слегка выдвинутая вперёд нижняя челюсть; те же руки на груди и форсированные движения руками).
Внутри его вибрирующей гортани и трепещущего, наподобие римского фонтана, зияющего рта вытекали и свободно лились звуки с металлическими шарами Джефа Кунца, поставленными в Версальском парке; что-то там, вероятно, кипело и клокотало, распределяясь по внутренней стороне щёк, превращённых в мембрану...

...ещё точнее сравнить этот голос, живущий внутри певца с какими-то подземными проходами, ограниченными толстыми и низкими сводами - как в подвале Литературного музея на Петровке, например; где порожает немилосердная толщина стен, словно бы настаивающая внутри себя свой собственный, всегда слегка озябший, воздух.
Где стёкла запотели слезой и не пропускают ни света, ни уличной жизни хотя и дрожжат, поддаваясь проходящему мимо трамваю.

Тогда голос у Сары Кобурн, которую мы уже видели в Москве (так ведь всё в той же "Лючии ди Ламмермур" с не менее типичной американской внешностью - строгая и умная блондинка-стерва) лучше сравнить с анфиладой готических сводов, на верхотуре своей впадающих в окончательную разреженность.
Точнее, со стилизацией, с игрой в готику, со сводами, построенными без веры и замыкающего замысел замкового камня; но зато с высокими порогами, вырастающими из земельного, землистого пола.
Стекол в этот проекте на наблюдается; пространства открыты миру вокруг и свободно проветриваются - особенно когда Сара форсирует голос, наполняя его открытый звук предельно допустимой скоростью.

Вместе же они, сопрано и тенор, сплетаясь в дуэтах (сначала из "Пуритан", затем из "Любовного напитка"), напоминали деревенскую гостиницу где-нибудь на юге, с белёными стенами, низкими потолками, потоками солнечного света, непонятно каким образом наполняющими помещение, в котором главная наличность - гнутая, плетёная из металлической проволоки мебель да разрисованные цветочными узорами ставни, что никогда не закрываются.
А вы уж сами решайте, Прованс это или Донбасс, тоска Украины или же Тоскана.

Всё это, вышеописанное, само по себе ни хорошо и не плохо, хотя могло бы быть получше, тем более, что начиналось многообещающе.
Особенно когда начальную увертюру из "Севильского цирюльника" заменили "Тарантеллой" всё того же Россини в обработке Респиги, уж не знаю, кто это так решил, но итальянский дирижёр был крайне убедителен в итальянском же оперном репертуаре - преувеличенно тщательно подделываясь под солистов, их вступления и финалы, для чего он, после последних голосовых нот, урезал оркестр, де, после того как певцы закрывают рты, музыка заканчивается - ну, то есть, подыгрывал ритуалу, негласной договорённости по которой все пришли пение слушать.

Ещё бы дирижёру не быть убедительным!
Тут самое время сказать, что в концерте участвовало не два, но три певца, просто третий, самый из них именитый, закончил сольную карьеру, отрастил бородку и занял дирижёрское место.
Раньше Джузеппе Саббатини потрясал сценическим обаянием (в России его хорошо знают), теперь он потрясает руками: лица-то не видно, стоя спиной лицом особенно не поторгуешь, вот и приходится упражняться в распальцовке, между делом, направляя публику по ложному следу всячески демонстрируя преувеличенную, исполненную десятилетней выдержки артистического настоя поддержку солистам, выказывая им едва ли не мафиозные или массонские знаки одобрения (даже Саре Барабу Кобурн, в первом же сольном выходе пустившей петуха и распевшейся лишь во втором отделении) и солидарности.
Весь сочился пониманием, демонстрацией своего вокального прошлого, позволяющего теперь легко обращаться с оркестром, которого сегодня словно не было ни видно, ни слышно - РНО дико пластический оркестр; каждый дирижёр извлекает из него ту музыку на которую настроен.
Саббатини сегодня был настроен на малый оперный театр; на исполнение сопровождения.

Они, дирижёр и певцы, очень быстро нашли общий язык, начав походить на Кота Базилио, Карабаса-Барабаса и Лису Алису, пуская в ход все свои годами наработанные ухищрения для того, чтобы выйти на проектный уровень дожать публику, которая и сама была рада развестись.
Химичили, да без химии, потихоньку уступая место друг другу - мощно начавший Браунли потихонечку совладал с волнением и вошёл в норму, выдавая ровно столько, сколько нужно.
Ещё более головным, аккуратным и чётко дозированным было пение Сары Кобурн, убедительность которой, хотя и возрастающая от номера к номеру, ничего не добавляла ни уму, ни сердцу.
Нет, не дожали, не прыгнули выше головы, не раскрылись даже на бисах, исполненных так же дежурно и в ощущении собственного мастерства, которое так и не сдвинуло концерт с мёртвой точки, несмотря на овации, цветы и крики браво.

Трепетный диалог сумасшедшей Лючии и флейты Максима Рубцова, приглашённого солировать на авансцену, неоднократно прерывал истерический кашель с галёрки (когда оркестр молчит, а сопрано и флейта захлёбываются в тишине зала этот кашель звучит враждебнее любого мобильника), сорвавший, можно сказать, апофеоз зрелого певческого и инструментального мастерства.
Самонастраивающиеся филармонические сейсмографы-самописцы первыми рванули в гардероб, не дожидаясь дембельского аккорда, несмотря на сентябрьскую рань, теплынь и свободные вешалки, на которых болталась всего-то пара-другая плащей и курток.

А потом когда это ещё и проходишь неоднократно, то отрепетированная заданность начинает не умилять, но утомлять.