"Универсальный человек" Леонардо да Винчи в Галерее Академии
Выставка небольшая (всего четыре зала), но всеобъемлющая и, при этом, совершенно беспафосная. Малозаметная.

Время от времени в Москву привозят разные рукописи Леонардо, запаянные в капсулы, похожие на спутники Земли; здесь же самое хрупкое, что есть – выцветшие рисунки (на красной бумаге и на синей, цвета слоновьего бивня и прокуренном пергаменте) показываются, разумеется, в стеклянных паспарту, но на просвет.

С двух сторон.

Большинство почеркушек местные – из фондов Галереи Академии, но есть, однако, кусочки (порой чуть больше спичечного коробка, меньше сигаретной коробки), привезённые из Лувра и Британского музея, Королевских коллекций Виндзора, галерей Уффици и Брера, из Туринской библиотеки Реале (мужское лицо, вынесенное на афишу, приехало именно оттуда) и Пармской академии.

Никогда я не видел такого количества рукописей Леонардо, собранных в одном месте.
В простодыром выставочном лабиринте с хрупкими стендами и фальшь-стенами.




Выставка эта возникает сгустком напряжённой тишины, в противовес демонстративной цветастности венецианской школы; когда от зала к залу гигантизм замыслов и воплощений, не уставая поражать воображение, возрастает.

Выхолащивается, вместе с наивной верой в сверхъестественное, но возрастает.

В первых двух залах показывают наброски из самых разных кодексов и коллекций.

Встречает всех, разумеется, «Витрувианский человек»,счастливо принадлежащий Галереям Академии и, оттого, способный собрать в своих стенах выставку любого уровня сложности.
Попробуй, откажи главному витрувианцу вселенной.

Во втором зале неожиданно висит картина Джорджоне, на время переехавшая сюда из Скуолы Сан-Рокко (хозяева которой не ограничивались заказами Тинторетто, но покупали вещи и других модных живописцев, в том числе и, скажем, Тьеполо).

В третьем, причём у самого дверного проёма, висит ещё один оригинальный Джорджоне, картин от которого осталось даже меньше, чем от Леонардо.

Но здесь, почему-то, он на подпевках и призван то проиллюстрировать прелести сфумато, то вписаться в ренессансную иконографию определённого поворота женской головы, близкого к Леонардовскому.

Здесь, помимо Джорджоне, собраны гравюры и рисунки, изображающие самые разные работы Леонардо, исполненные другими художниками.

От, конечно же, Джоконды и полноцветной «Мадонны в гроте» до разновеликих повторений «Тайной вечери» (витрины, стоящие в коридоре содержат целый набор монет, блях и медальонов, повторяющих эту композицию в самых разных материалах, в соседних витринах выставлены огромные манускрипты с тайнописью Леонардо на полях) и, что самое интересное, копий потерянной фрески «Битва при Ангиари», осыпавшейся ещё при жизни художника.

Да Винчи изобразил жестокую схватку сразу нескольких всадников; лошади встали на дыбы, их тела и тела седоков перекручены в гибельном вихре (мне наиболее памятна, почему-то, рубенсовская трактовка этой композиции)…

Здесь же показывают несколько разных копий разных эпох, а так же многочисленные леонардовские штудии лошадиных морд, копыт, бегущих ног и прочей прикладной анатомии.
Наконец, в последнем и для меня самом любопытном помещении, поместили всевозможные леонардески, причём в самых разных техниках и жанрах – от станковой живописи до крохотных перьевых рисунков.

Не только, кстати, ломбардские (считается, что влияние Леонардо на художников Милана и окрестных городов было убийственным и сгубило не одно поколение).

Интересно рассматривать как и какие приёмы большого художника растаскиваются и «идут в народ».

Как тиражируются, постепенно выхолащивая тайный умысел, двусмысленные улыбки андрогинов. Как сфумато из лёгкой, неуловимой сущности, соединяющей изображения в нечто нерасторжимо единое, превращается в пелену, типа катаракты.

Вечером, выполнив «домашку», прошёлся по окресностям.
Через нашу Формозу и Музей Кверини-Стампа вышел к совершенно пустой Сан-Марко (всего-то два моста перейти).

Оказывается, в городе-то сегодня туман. В улочках нашей мерчерии этого не видно: витрины потушены, бары и рестораны уже не работают, окна отелей закрыты ставнями (тут так принято).

А на Сан-Марко – фонари как на вокзале времён Анны Карениной, пусто и тихо. Стулья кафе Флориан составлены, Людовико Манин, последний дож Республики, спит в своей гробнице у северного портала Базилики за толстой решёткой. Ему не странно.

Хищно сияют мозаики главного входа (их открыли после реставрации неделю назад).

Одиноко маячит новостройка – обычно подлее неё кучкуется и ликует народ, а теперь никого; даже мавры на Часовой башне теперь не подсвечены.

Подошёл потрогать порфировых тетрархов; к пристани причалил кораблик и гости, шумною толпой, прошествовали мимо Колонн Сан-Марко и Сан-Теодоро, мимо Археологического музея и Кампаниллы с чудесным входом-шкатулкой, придуманным Сансовино и растворились в одном из боковых проходов среди измученных хроническим насморком колоннад .

Вновь стало тихо. Даже ветер какой-то бесшумный. Пробираясь сквозь негустой туман, он теряет скорость и звук, обретая запахи подтаявшей свежести.

Кажется, что самое важное всегда ускользает, льётся сквозь пальцы, обходит стороной.

Точно в погоне за солнечным зайчиком, пытаешься накрыть «центр», а он мгновенно перемещается в другое место или просачивается сквозь руку.

Изредка попадаются прохожие. В каналах несколько раз были замечены активные рыбы.

У Св. Джулиана первый раз видел крысу, самую что ни на есть коренную венецианку.
Она бежала, прижимаясь к оголённой, с зияющими ранами, стене, на которой, между прочим, с другой стороны висит «Пьета»Веронезе.

Висит себе и висит столетьями. Плачет.
Слёзы льют по щекам. Никак не пересохнут: повышенная влажность.