Грейс в огне
«Собачинск» Триера вызывал столько претензий, что хочется с порога заявить: серьезное произведение искусства не может быть аморальным – ни по форме ни по содержанию. Задавать вопросы, точнее, обострять ощущение невозможности их решить. Поэтому осуждать Триера нельзя, да и не за что, играет как умеет. А умеет великолепно. Самый большой труд – универсализация метафоры – чем больше смыслов можно подверстать, тем круче (круче только «Гамлет»), так и тут – одни только прозрачные стены задают столько интерпретационных векторов (от Брехта до Оруэлла), что диво дивное. Не говоря уже о говорящих именах (понятно же, какой Моисей имеется ввиду), смене времён года, всевозможных эпических параллелях (от «Библии» и «Одиссеи» до «Крёстного отца»).
Виктор Матизен прав – это поклёп не только на Америку (если бы законы соблюдались, никто бы не позволил столь чудовищного издевательства над девушкой), но и на всё прочее человечество, так как все мы в Догвилле живём, грешные и похотливые (а Грейс – чувство вины, которое нас, в конечном счёте, разрушает), мелкие и слабые. Вот и Триер слаб, что, видимо, его самого в себе и раздражает (иначе бы не мирволил собственным фобиям). С другой стороны, раздражает и социальное напряжение – вот Триер и выплескивает раздражение в виде вот такого финала. Себя, несомненно, он ассоциирует с высокомерной Грейс – папа-искусство даёт ему силу и превосходство над всеми нами – быдлом и маленькими человечками (к которым, по русской традиции следует относиться жалостливо и с пониманием). Искусство действительно даёт ощущение силы и превосходства – художнику в им самим придуманном и сконструированном мире.
Впрочем, антиамериканизма тут минимум: маркетинговая риторика. Универсальная метафора тем и хороша, что понимай её как хочешь. В контексте иранской войны фильм выглядел как антиамериканский, теперь, после взрыва в Тушино, героиня Кидман выглядит как шахидка, имеющая право на месть. Как бы не были чудовищно плохи жители Собачинска, но они, хотя бы, людей не убивали.
Триер ни провокатор и ни моралист, он художник, решающий чисто формальные задачи: удивить, обмануть, ладно склеить все концы в одну дуду. При этом главнейшей задачей тут является именно что обман ожидания, становящийся в ситуации постмодернистского манипулирования готовыми информационными блоками (читай, предсказуемости) одной из важнейших эстетических ценностей.
Каждый новый фильм Триера так устроен, чтобы объяснить предыдущий – так как он очень логично вырастает из того, что было. Брехтовские зоны отчуждения в «Танцующей» перерастают в целиком и полностью брехтовский телевизионный театр (эка невидаль – у нас весь канал «Культура» такой, тут «Брехт» работает из-за помещённости в иной, неожиданный контекст – перед началом сеанса нам тоже показали рекламную прослойку зрелищных голливудских блокбастеров).
Очень важно, что Триер сублимирует литературоцентричность – разбивка фильма на главы (как и увертюра к предыдущему фильму с Бьорк) не сколько заигрывания с другими видами искусства, сколько недоверие к онтологической первородности кино. Отсюда – телетеатр, телероман, роман-сериал, отсюда диктат голоса (авторского начала), интонация которого (не совпадающая с тем, что мы видим, сглаживающая острые углы и противоречия в стиле «официальной хроники») задаёт ещё одну степень отчуждения.
Кстати, Николь Кидман в этом фильме мне не глянулась. Обычные николь-кидмановские ужимочки. Слишком уж ухожена – даже в самые трудные для Грейс времена. Другие работают интереснее, или кажутся интереснее, за счёт своей фактурности – в «Догвилле» много крупных планов, на которых показана неприглядность человеческой кожи – широкие поры, какие-то волоски, одутловатости, шероховатости, неровности, всяческая старость... И это работает. А Кидман слишком замазана. Понятно, что она вестник другого мира, что она Другая, но, тем не менее, папа её тоже обладает Другой, ухоженной и благородно-бордовой, но, тем не менее, живописной и фактурной кожей.
Я думаю, что не следует всерьёз относиться к поворотам сюжета, мне кажется, Триер конструировал их как конструктор – зритель ждёт рифмы, а мы обманем его ожидания – вот и беглянке ничего не грозит, кроме папиных объятий, вот и грация оказывается шахидкой, расстреливающей местное население (нас с вами и их с Триером).
Теперь более всего интересно – чего такого он придумает во второй части трилогии, чтобы привлечь зрителя, который уже знает «приём» и второй раз вряд ли клюнет (за исключением перверсивных эстетов, типа наших юзеров)?
А ведь придумает, потому что талантив, как чорт. Чорт и есть: дьявол-искуситель.