Дело о слишком человеческом
Дело в том, что чтение «Войны и мира» схоже с посещением психоаналитика (прикрыться обложкой как укрыться внутри снежного, в человеческий рост, сугроба) и понятно отчего эту книгу так любили большевики: она вся исполнена исторического оптимизма (что логично для персонажей, ещё только стремящихся стать декабристами, но не знающих чем сердце успокоится) и буквально сочится нездешней радостью, возникающей на дне юдоли скорби. Когда за паденьем обязательно следует взлёт и рассвет и расцвет, в чём, собственно, и заключена диалектика души. Такое ощущение, что Толстой писал её именно с терапевтической целью излечения неврозов – в том веке они ещё не казались непреодолимыми китайскими стенами.
Всяк сверчок заслуживает то, что заслуживает, благодетель обязательно вознаграждается, и даже пень в апрельский день берёзкой снова стать мечтает – причём трижды, если не больше (судьбы Андрея, Наташи, Пьера, княжны), с завидной и весьма прямолинейной прямолинейностью.
Сюжетостроение феноменальное, швов не видно, встречи и стыки случаются там и тогда, когда нужно (эпос и есть прообраз сериала с извечным «продолжение следует»), Толстой подводит к «пикам» не служебными, но вполне самостийными эпизодами, идеолог и историософ в дидактических главах-эссе лишний раз оттеняет и подчёркивает нарративную цельность.
Повторить такую глыбу невозможно (да и как повторять то, что формирует и задаёт формат), можно лишь следовать, имитировать, перешивавать и перекраивать, естественно, непревзойдённая, нигде не провисающая конструкция, тем не менее, написанная и сконструированная человеком и очень по-человечески…
…в отличие от конструкций Достоевского, где никогда непонятно как это можно было соединить в одну розу ветров, как?!