Второй том. Пленник
Некое странное несоответствие возникает уже в третьей части первого тома, когда маленький Марсель знакомится на бульварах с Жильбертой, воспринимая её появления так же взволнованно и трепетно как Сван воспринимал появления матери Жильберты (или, вот, скажем, сцена знакомства маленького Шарля с бароном Шарлю дублирует свановские эмоции по поводу всё того же утончённого денди, мельком явившегося во второй части "Направления к Свану" и похоженного здесь на умалишенного).
И если особенная, повышенная трепетность в отношении мужчин могла бы быть списана на латентную для текста гомосексуальность или же на принятый в те времена кодекс поведения, то уподобление маленькой девочки взрослой женщине, точнее, отношение к девственному созданию как к зрелой и опытной кокетке, может носить лишь одно объяснение - стремлением Пруста быть всем и буквально каждым, не различая, ни пола, ни возраста.



Возможно, правда, и ещё одно, сугубо приблизительное объяснение, связанное со строением книги как с постоянным нарастанием симптома, внутри которого нет и не может быть разделения на отдельные возрастные стадии и степени. С первой строчки эпопеи нас встречает умудрённый страданием страдалец, для которого не существует не только счастливого детства, но и детства как такового. И даже даже не в том, что повышенная тревожность и мнительность отменяют безмятежность,а в том, что повышенная возбудимость и постоянная, я бы даже сказал, взнузданность, не дают Марселю сосредоточиться на том простом и очевидном, что, обычно, и составляет вещество повседневности, на котором, впрочем, обычно и не фиксируются в силу его заурядности.

Тем более, что Марсель - не Мину Друэ из бартовских "Мифологий", не Ника Турбина, поющая с чужого голоса и надломленная непережитыми переживаниями, он порывист и искренен во всех своих проявлениях [что, впрочем, не отменяет его перманентного карнавала с переодеваниями, ибо система, им построенная может быть неискренней - как любой романный продукт вторичной-третичной переработки, но во всех подробностях и деталях Пруст ценен тем, что близок к истине. Истина заключается в том, что так, как он переживали или же переживают многие].
На приём неразличения, вроде бы, тоже не похоже, естественное дыхание мирволит вере, отчего становится очевидным: ну, да, просто не знает детства, просто детства не знал, сразу же родился вот таким - с архидеей в петлице и заочной любовью к писаниям не Бармаглота, но Бергота и игре Берма. Маленький старичок, переживающий старость собственной цивилизации</font>.