|
|
Пишет Paslen/Proust (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} paslen)@ 2010-05-14 21:51:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
Брызги шампанского
Гулял по посёлку. Кварталы, отпущенные на покаяние и запущенные до последней стадии срастания с пейзажем, зарастают лопухами да техногенными подробностями, точно Макондо; самое время для появления фантастического реализма по южноуральски, настоящего, нутряного, а не осколочного, как это уже было [в том числе и у меня]. Травяные топи, зелёная густота, странные дома, не похожие уже даже на трущобы; ландшафт, выгнутый линзой - с магазином на плавном пригорке и дорогой, соскальзывающей вниз к Ширшнёвскому водохранилищу, на глубоком заднем заднике изображающему море.
Сто лет одиночества. Сто дней одиночества. Сто часов. Район поделен на квадратики дачных участков и сидя на холме, волной подкатывающей к периметру улиц Печёрской - Железной - Ёлочной, видишь прорехи в пространстве - белые, стёртые ластиком куски выпадания из: яблони цветут, вишни и груши, ранетки, между прочим, усыпаны белым, едва розоватым цветом, плывущим поверх барьеров, заборов и домов.
Тот аромат, что обычно закупается в провансальском l'Occitane из-за сублимации естественности (эфирные масла розовой вишни сохраняют бабочкину лёгкую летучесть, прозрачность) для завершения осязательной картины квартиры, здесь вылит в шестой океан, где кипит постоянно, но пока ещё не выкипает, кружит по поверхности в запредельной аутичности, каскадом замедленных, точно Бил Виолла снимал, фейерверков. Ощущения, которые невозможно передать или же зафиксировать. Внутреннее море колышется между всех берегов, тогда как посёлок наш кажется внезапно открывшимся, в отлив, дном. Практически град Китеж, отформатированный вертикальными шахтами участков и кровельным железом, между которого [которых] недорисованный, из-за белого майского буйства, мир.
На самом деле, мне не нравится, что в этом дневнике слишком много фотографий, не нравится эта тенденция, позволяющая лениться формулировочному аппарату: зачем корпеть над описаниями (ради которых всё и затевалось), если можно нажать на спусковой крючок и выстрелить в пустоту пустотой?
Надо, конечно, минимализировать визуалку, так как альбома из этого всё равно не отстроится, а постоянный прицел, приценивание, соизмерение и фиксации, превращается в нервный тик. И тогда, наводя резкость, ты ловишь себя на мысли об антропологической подкладке форматирования - сначала в ЖЖ, который задаёт сознанию набор умозрительных жанров, затем в фотографировании (у нормальных-то людей эволюция выстраивается в обратном порядке - сначала фотографирование, затем ЖЖ): де, это же как курение: так же крепко застревает и пускает корни, поскольку так легко включается в расписание. Становится если не сутью, то претензией на нечто обязательное, неразменное.
За моим окном - плотная роща (клёны да ясени, создающие непроходимый бурелом), отделяющая посёлок от Уфимского тракта. В сплошное потно-зелёное месиво, наливающееся сочностью, внедрилась пара яблонь, посаженных ещё дедом озорства ради. Белый цвет возникает внутри этих клейких джунглей провалом, обвалом, каким-то заполошным водопадом.
Или же сединой: из-за нарушения монополии зелёного света, кажется, что роща вышла с проседью.
Ворошнина позвонила с утра маме, сказала, что стала вдовой. Умер Геннадий Васильевич Ворошнин, челябинский художник, депрессивно-сумрачный человек, не любящий выходить из своей комнаты в квартире на втором этаже пятиэтажки по улице Красного Урала. Курил много, разговаривал мало, почти не разговаривал, любил выпить. Лечился. Вечером заболел живот, отвезли в скорую, утром сказали привезти документы в морг. Согнутый ходил, то ли от курения, то ли от водки, высохший весь, одни глаза.
Просто знакомый, ни близкий, ни далёкий, важный из-за Нины Михайловны, что преподавала в университете историю искусств, любила возить студентов в Тарту, била энергией (продолжает бить), да так и застряла в друзьях - теперь-то уже не моих, но родительских; вот и позвонила маме горем поделиться.
Жили впроголодь, кормились заказами (из-за чего мама поддалась на портрет, который висит у нас теперь в зале и никому не нравится, хотя с годами не нравится всё меньше и меньше, а в комнате у меня висит его же гуашь, изображающая Талинн, впрочем, подаренная), но существовали по гамбургскому счёту с самым что ни на есть серьёзным отношением к искусству и к жизни в искусстве. Окончательно выпав из какого бы то ни было профессионального сообщества, занимаясь рукоделием без какой бы то ни было надежды на признание, посмертное воздаяние, место в истории и др, вот как врач живёт - ходит на работу, лечит людей и не думает о пафосе и высоких словах. Ворошнин был точно такой, точно сгоревший изнутри заживо, пепельный такой человек с прокуренными седыми усами. Тонкий, ранимый, раненный.
И его прямая противоположность - Нина Михайловна (в девичестве Набокова), происходящая из Мишкино, одной деревни с моей тёщей, ширококостная, громогласная, из тех, что коня на скаку. Нина Михайловна из тех, кто делают в городе культурную жизнь именно что культурной жизнью. Завсегдатая премьер, вернисажей, концертов, тусовок, необыкновенно активная, действенная, горящая, устраивающая чужие дела, и никогда - свои.
Это она любит повторять: "если я гореть не буду, если ты гореть не будешь, если мы гореть не будем, кто тогда развеет мглу?" Соль земли, необходимые элементы, редкие и рассеянные, ну а Геннадий Васильевич, соответственно, был её тенью, причём едва ли не буквальной, бэкграундом, смущением и сгущением пространства. "Могу и абстрактно", говорил он, морщась (он всегда морщился), но предпочитал рисовать пейзажи, причём городские. Портреты ему удавались не всегда, хотя Нину Михайловну он запечатлел замечательно.
Это я к тому, что прошлая жизнь прореживается точно старый город новой городской администрацией. То, что было жилым массивом, уплотнением, стало вдруг исторической застройкой, историей. То густо-густо, а теперь пусто-пусто и иного не предвидится уже более никогда. И если мы не вспомним, то уже никто не вспомнит. Земля ему пухом!
Гулял по посёлку. Кварталы, отпущенные на покаяние и запущенные до последней стадии срастания с пейзажем, зарастают лопухами да техногенными подробностями, точно Макондо; самое время для появления фантастического реализма по южноуральски, настоящего, нутряного, а не осколочного, как это уже было [в том числе и у меня]. Травяные топи, зелёная густота, странные дома, не похожие уже даже на трущобы; ландшафт, выгнутый линзой - с магазином на плавном пригорке и дорогой, соскальзывающей вниз к Ширшнёвскому водохранилищу, на глубоком заднем заднике изображающему море.
Сто лет одиночества. Сто дней одиночества. Сто часов. Район поделен на квадратики дачных участков и сидя на холме, волной подкатывающей к периметру улиц Печёрской - Железной - Ёлочной, видишь прорехи в пространстве - белые, стёртые ластиком куски выпадания из: яблони цветут, вишни и груши, ранетки, между прочим, усыпаны белым, едва розоватым цветом, плывущим поверх барьеров, заборов и домов.
Тот аромат, что обычно закупается в провансальском l'Occitane из-за сублимации естественности (эфирные масла розовой вишни сохраняют бабочкину лёгкую летучесть, прозрачность) для завершения осязательной картины квартиры, здесь вылит в шестой океан, где кипит постоянно, но пока ещё не выкипает, кружит по поверхности в запредельной аутичности, каскадом замедленных, точно Бил Виолла снимал, фейерверков. Ощущения, которые невозможно передать или же зафиксировать. Внутреннее море колышется между всех берегов, тогда как посёлок наш кажется внезапно открывшимся, в отлив, дном. Практически град Китеж, отформатированный вертикальными шахтами участков и кровельным железом, между которого [которых] недорисованный, из-за белого майского буйства, мир.
На самом деле, мне не нравится, что в этом дневнике слишком много фотографий, не нравится эта тенденция, позволяющая лениться формулировочному аппарату: зачем корпеть над описаниями (ради которых всё и затевалось), если можно нажать на спусковой крючок и выстрелить в пустоту пустотой?
Надо, конечно, минимализировать визуалку, так как альбома из этого всё равно не отстроится, а постоянный прицел, приценивание, соизмерение и фиксации, превращается в нервный тик. И тогда, наводя резкость, ты ловишь себя на мысли об антропологической подкладке форматирования - сначала в ЖЖ, который задаёт сознанию набор умозрительных жанров, затем в фотографировании (у нормальных-то людей эволюция выстраивается в обратном порядке - сначала фотографирование, затем ЖЖ): де, это же как курение: так же крепко застревает и пускает корни, поскольку так легко включается в расписание. Становится если не сутью, то претензией на нечто обязательное, неразменное.
За моим окном - плотная роща (клёны да ясени, создающие непроходимый бурелом), отделяющая посёлок от Уфимского тракта. В сплошное потно-зелёное месиво, наливающееся сочностью, внедрилась пара яблонь, посаженных ещё дедом озорства ради. Белый цвет возникает внутри этих клейких джунглей провалом, обвалом, каким-то заполошным водопадом.
Или же сединой: из-за нарушения монополии зелёного света, кажется, что роща вышла с проседью.
Ворошнина позвонила с утра маме, сказала, что стала вдовой. Умер Геннадий Васильевич Ворошнин, челябинский художник, депрессивно-сумрачный человек, не любящий выходить из своей комнаты в квартире на втором этаже пятиэтажки по улице Красного Урала. Курил много, разговаривал мало, почти не разговаривал, любил выпить. Лечился. Вечером заболел живот, отвезли в скорую, утром сказали привезти документы в морг. Согнутый ходил, то ли от курения, то ли от водки, высохший весь, одни глаза.
Просто знакомый, ни близкий, ни далёкий, важный из-за Нины Михайловны, что преподавала в университете историю искусств, любила возить студентов в Тарту, била энергией (продолжает бить), да так и застряла в друзьях - теперь-то уже не моих, но родительских; вот и позвонила маме горем поделиться.
Жили впроголодь, кормились заказами (из-за чего мама поддалась на портрет, который висит у нас теперь в зале и никому не нравится, хотя с годами не нравится всё меньше и меньше, а в комнате у меня висит его же гуашь, изображающая Талинн, впрочем, подаренная), но существовали по гамбургскому счёту с самым что ни на есть серьёзным отношением к искусству и к жизни в искусстве. Окончательно выпав из какого бы то ни было профессионального сообщества, занимаясь рукоделием без какой бы то ни было надежды на признание, посмертное воздаяние, место в истории и др, вот как врач живёт - ходит на работу, лечит людей и не думает о пафосе и высоких словах. Ворошнин был точно такой, точно сгоревший изнутри заживо, пепельный такой человек с прокуренными седыми усами. Тонкий, ранимый, раненный.
И его прямая противоположность - Нина Михайловна (в девичестве Набокова), происходящая из Мишкино, одной деревни с моей тёщей, ширококостная, громогласная, из тех, что коня на скаку. Нина Михайловна из тех, кто делают в городе культурную жизнь именно что культурной жизнью. Завсегдатая премьер, вернисажей, концертов, тусовок, необыкновенно активная, действенная, горящая, устраивающая чужие дела, и никогда - свои.
Это она любит повторять: "если я гореть не буду, если ты гореть не будешь, если мы гореть не будем, кто тогда развеет мглу?" Соль земли, необходимые элементы, редкие и рассеянные, ну а Геннадий Васильевич, соответственно, был её тенью, причём едва ли не буквальной, бэкграундом, смущением и сгущением пространства. "Могу и абстрактно", говорил он, морщась (он всегда морщился), но предпочитал рисовать пейзажи, причём городские. Портреты ему удавались не всегда, хотя Нину Михайловну он запечатлел замечательно.
Это я к тому, что прошлая жизнь прореживается точно старый город новой городской администрацией. То, что было жилым массивом, уплотнением, стало вдруг исторической застройкой, историей. То густо-густо, а теперь пусто-пусто и иного не предвидится уже более никогда. И если мы не вспомним, то уже никто не вспомнит. Земля ему пухом!
