paslen: "Лоэнгрин" Вагнера в Челябинском театре оперы и балета

"Лоэнгрин" Вагнера в Челябинском театре оперы и балета

На спектакль я пришёл после концерта в защиту Органного зала на "Алом поле", точнее, митинг всё ещё шёл, когда в заполненном зале театра выключили свет и началась увертюра.
Мне досталось место рядом с телекамерой - спектакль записывали тремя установками для "Золотой маски". Время от времени, заглядывая в видоискатель, я видел укрупнённую мимику солистов, проживающих свои роли на разрыв аорты, хотя и без лишней суеты - чаще всего на сцене царила правильная статичность ~~уилсоновского толка~~.
Опера шла три с половиной часа, с двумя антрактами и пролетела как ~~одно~~ три мгновения.

Беглость времени означает, что спектакль увлёк, забрал; странный вагнеровский мир погружает тебя в какое-то инобытие, ну, да, отвлекая от жизненных реалий. Собственно, в этом театре так всегда и было - с детства помню: выйдешь в фойе, отодвинешь штору, а за ней набережная реки Миасс, ступеньки театрального входа, сплошь заставленные машинами (раньше такого не было, а теперь всё заставлено машинами, точно это не сквер театральной площади, но стоянка): какой-то внутри этого зала особый, особенный хронотоп, выстроенный на стыке обрыдлой обыденности снаружи и внутри (будни провинциального театра - рядовой спектакль с рядовым составом), особой пыли и акустики, изгибающей звуки меди - из-за чего традиционное моно превращается в стерео даже тогда, когда трубач солирует не на балконе, но в оркестровой яме.

Хотя отчётливо чувствовалось, что хотя пели и играли по вагнеровским нотам, рассказывали какую-то сугубо свою историю. Чердачинск - город модернистских прописей (в отличие от центра страны, находящегося в ином, постиндустриальном агрегатном состоянии, здесь, причём не только в искусстве, но и в самоосознании цветёт пышным малахитовым цветом зрелый модерн), театр, расписанный Дейнекой, всё это делало первую постановку Вагнера в этом "крупном промышленном и культурном центре" странным палимпсестом, наполненным тенями предшественников и последователей, памятью о трехвековом пути европейской симфонической и полувековой историей этого конкретного ~~театра~~ здания, имеющего своих приведений и тараканов.

Элиот писал в эссе про отношение к традиции, что в искусстве дорога развивается в оба конца - не только прошлое переписывает будущее, но и будущее, дополнениями к канону, переписывает прошлое. Вагнер здесь звучал с генетической памятью о Чайковском и, особенно, Верди, а так же с опытом и участием Шостаковича, но, особенно, Прокофьева, чей памятник стоит наискосок от желтизной театральной громады и чей "Огненный ангел" полемически иронизирует над первым актом "Лоэнгрина".

На сцене сверкали не эпические, но мелодраматические страсти, расклад темпераментов и голосов выводил на первый план соперничество двух женщин, Эльзы Брабантской (Наталья Заварзина) и Ортруды (Лилии Пахомовой), а так же семейные тёрки Лоэнгрина (Фёдор Атаскевич) и его невесты Эльзы. Странным образом, архаические построения, чётко расставляющие акценты в системе этических ценностей, оказываются крайне актуальными (а, потому, и увлекательными) в ситуации новой, который раз складывающейся, государственности и социальности. Я даже подумал, что теперь пришло время ставить древних греков, предварительно обезжирив их примерно так же, как в чердачинском оперном поступили с Вагнером, сделав его диетическим, легко усвояемым.

Главным достижением тут (мелкие придирки к оркестру и, покрупнее, к хору, оставим в стороне) оказывается чёткая точная концепция. Без излишней суеты и мельтешений, нам выдали сцену, убранную чёрным и разрезанный в виде креста задник, откуда клубился дым. На увертюре этот дым, партизаном вползающий на авансцену и расползающий по пустой территории, ассоциировался с музыкальным облаком, позже, с появлением персонажей, превратился в пелену времён, а к финалу, развернулся в тление страстей, чтобы в конце обернуться религиозно-мистическим ~~оргазмом~~ экстазом.

Постановщики (дирижёр и худрук Антон Гришанин, режиссёр и сценограф - Андрей Сергеев) не стали заморачиваться сценографией и реквизитом, для подстраховки обозначили действие как "концертно-сценическая версия в 3-х актах" и развязали себе руки для того, чтобы сделать по-европейски современную постановку в условном времени-пространстве и ещё более условном вневременном наклонении, которое дополнительно подчёркивает разница между хором, обряжённым в современные костюмы и главными персонажами, обряженными в псевдоисторические хламиды.

В антрактах я наблюдал за публикой, воспринимавшей и Вагнера и замысел постановщиков с максимальной адекватностью - то есть, следили не за сериальным мылом, а за "драмой идей" и за сшибкой этических и архитипических вопросов - о доверии и недоверии, жертвеничестве и избранничестве, избавлении и тот, что никто не может навредить человеку сильнее, чем сам себе человек. Звонки не звонили, бумажки не шуршали, прозрачную тишину (ещё бы только звучанию смычковых добавить прозрачности) ничего не нарушало. К третьему акту, начавшемуся на особенном подъёме, зал не опустел, оставшись в том же свежем и приподнятом состоянии, что и вначале. Устроили стоячую и длительную овацию (несмотря на пару вполне явных киксов у медных, заметных любому), надарили исполнителям цветов - хотя и не тем, кому надо, но, тем не менее, все приметы успеха возникли без особой надсады естественно и само собой.

Короче, приятно удивлён.