|
|
Пишет Paslen/Proust (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} paslen)@ 2010-06-07 00:18:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
Илья Глазунов в "Манеже"
Выставка посвящена 80-летию художника и представляет его новые работы в подвале Манежа, тогда как наверху, в главном выставочном помещении, проходит какое-то очередное коммерчески-торговое торжище. Выставка бесплатная, организованная картинной галереей художника, где и предлагается продолжить знакомство с творчеством И.Г.
Большую часть экспозиции составляет подборка фотографий, увеличенных до размеров картин и показывающая даже не сколько творческий путь, сколько "человеческий рост" Глазунова, выраженный через чреду великосветских знакомств.
Подробность, не знающая исключений, под стать живописной всеядности живописца - Глазунов показывает себя на этих фотографиях не только (и не столько) с королями, сколько с функционерами, причём всех мастей и этажей. Понятно зачем показаны фотографии, где Глазунов общается с Путиным и Медведевым, Матвенкой и Лужковым, но ведь история его не исключает и какого-нибудь Щёлокова и отдельного дуэта с Галиной Брежневой, например.
Не говоря уже о соседстве с Сергеем Михалковым или же, на другом снимке, с Прохановым. Тут же - семейные портреты и репортажные снимки с очередями, опоясывающими всё тот же Манеж.
Вторая часть выставки - новые работы. Перемешанные, впрочем, со старыми, в большом количестве привезённым из Тульской картинной галереи (эх, повезло же тулякам!).
Большая работа в жанре исторического комикса всего одна и именно ей открывают экспозицию. Дальше много минималистичных пейзажей, некоторое количество портретов разного качества, иллюстраций к классическим произведениям и кровавые сцены из времён татаро-монгольского ига.
Есть парочка ню, городских видов (и Питер и московский Кремль), какие-то сказочные славянские существа ("Жар-птица" с шагаловским прононсом).
Рука мастера постепенно теряет чёткость, что делает некогда стерильные работы исполненными дополнительной суггестии, техногенного свойства.
Такое ощущение, что внутри одного художника находится несколько - один из них по-шиловски вылизывает портреты нынешней и прошлой знати; другой озабочен прививкой зрелого модернизма к соцреалистическому дичку; постмодернистские комиксы с идеологическим душком принадлежат третьему; грязноватые ню (икры полностью обнажённой пышногрудой красавицы, лежащей на диване, зачем-то закрывает хвостатая чёрная кошка) и похожие по духу картины - четвёртому; стилизованные иконы, с обязательными облаками, которые помогают сделать контур изображаемых лиц более чёткими, не говоря уже о лунообразных глазах - пятому. А совсем новая, 2010 года ракушка, состоящая из клякс и красочных подтёков совершенно зверевско-поллаковского свойства - шестому; и так едва ли не до бесконечности.
Все эти разные личности противоречат друг другу, не очень хорошо друг с другом состыкуясь, из-за чего выставка одного прикидывается сборной солянкой.
И это очень странное ощущение, которое сложно записать в минус (тащит всё, что только можно тащить, откуда только можно) или в плюс (ну чем не пример всемирной отзывчивости, которую гоняет из стороны в сторону без невозможности остановиться и зафиксироваться на чём-то одном).
Разумеется, это такой стихийный постмодерн, смешивающий всё со всем, обозначающий объекты без проникновения внутрь, когда сюжеты обозначаются, но не проживаются, полые внутри и совершенно картонные. Что, повторюсь, не есть откровенно плохо, так как современное искусство снимает вопросы качества.
И, в самом деле, чем многофигурные глазуновские фрески потогонной живописи метры на метры отличаются от живописных коллажей Дубосарского и Виноградова, обязанных Глазунову больше, чем это кажется (вспомним их панно про четыре времени года русского искусства, висящее в фойе Третьяковской галереи на Крымском валу), при том, что Глазунов выставляет "холст, масло", тогда как у последователей всё чаще и чаще встречаются фотографические баннеры.
И, таким образом, оказывается, что дискурс - это вопрос позиционирования, тема назначающего жеста, авторского своеволия, которые достаточно чётко были описаны всё тем же Дмитрием Александровичем Приговым.
На фоне Глазунова оказывается, что Дубосарский с Виноградовым (или же Звездочётов) являются антиглазуновыми только по каким-то идеологическим, но не эстетическим позициям.
Важен лишь принцип, положенный в основу жанра литературной инсталляции. Общие тенденции таковы, что весь мир движется от слова к знаку, стихийно или осознанно борется с литературоцентричностью (следствием фаллоцентризма).
Кажется, основные культурные достижения последнего (ну и не очень последнего) времени связаны с преодолением литературщины, говорим ли мы про театр, кино или имеем ввиду изобразительное искусство.
Абстрактность рифмуется со свободой - и из-за того, что транслирует невербализуемое (а всё что можно было сформулировать уже сформулировали, причём неоднократно), но ещё больше из-за того, что зритель в такой ситуации способен разгадывать художественные ребусы в сугубо своём ракурсе, дискурсе, смысле.
Разумеется, Глазунов транслирует осколки большого стиля, воспроизвести который он не в состоянии, невозможно вдохнуть жизнь в гальванизированный труп.
Разумеется, Глазунов старозаветно тоталитарен, иначе бы не пытался "пасти народы", выдавая свои умозаключения за истину в последней инстанции и "почти на бис" даёт "великого художника", ибо иначе не умеет.
Но самое интересное - это предельная, дальше уже некуда, литературность его работ, идущая в ущерб собственно живописному качеству работ. Связанного рассказа всё равно ведь не выходит, а средства, принесённые в жертву мнимой связанности выдавливают из рам последние остатки жизни.
Очень показательно, что выставка Глазунова проходит в Москве параллельно большим экспозициям Пикассо, Дейнеки и Ротко, словно бы заговаривая современную культурную ситуацию и пытаясь отбросить её в дурную бесконечность прошедшего длительного. Духовность холодного отжима. Экстра вирджин.
Сохранить однажды найденное и зафиксированное статус кво, избежать каких бы то ни было изменений, ценой музеефикации и мумификации остывшего пепла - не странно ли, что симметричные жесты возникают едва ли не одновременно, причём поступают на арт-сцену с разных, не связанных между собой сторон, сцепляясь в архитепическую какую-то конфигурацию, лишь по странному стечению обстоятельств загнанную в подвал. В андерграунд.
Выставка посвящена 80-летию художника и представляет его новые работы в подвале Манежа, тогда как наверху, в главном выставочном помещении, проходит какое-то очередное коммерчески-торговое торжище. Выставка бесплатная, организованная картинной галереей художника, где и предлагается продолжить знакомство с творчеством И.Г.
Большую часть экспозиции составляет подборка фотографий, увеличенных до размеров картин и показывающая даже не сколько творческий путь, сколько "человеческий рост" Глазунова, выраженный через чреду великосветских знакомств.
Подробность, не знающая исключений, под стать живописной всеядности живописца - Глазунов показывает себя на этих фотографиях не только (и не столько) с королями, сколько с функционерами, причём всех мастей и этажей. Понятно зачем показаны фотографии, где Глазунов общается с Путиным и Медведевым, Матвенкой и Лужковым, но ведь история его не исключает и какого-нибудь Щёлокова и отдельного дуэта с Галиной Брежневой, например.
Не говоря уже о соседстве с Сергеем Михалковым или же, на другом снимке, с Прохановым. Тут же - семейные портреты и репортажные снимки с очередями, опоясывающими всё тот же Манеж.
Вторая часть выставки - новые работы. Перемешанные, впрочем, со старыми, в большом количестве привезённым из Тульской картинной галереи (эх, повезло же тулякам!).
Большая работа в жанре исторического комикса всего одна и именно ей открывают экспозицию. Дальше много минималистичных пейзажей, некоторое количество портретов разного качества, иллюстраций к классическим произведениям и кровавые сцены из времён татаро-монгольского ига.
Есть парочка ню, городских видов (и Питер и московский Кремль), какие-то сказочные славянские существа ("Жар-птица" с шагаловским прононсом).
Рука мастера постепенно теряет чёткость, что делает некогда стерильные работы исполненными дополнительной суггестии, техногенного свойства.
Такое ощущение, что внутри одного художника находится несколько - один из них по-шиловски вылизывает портреты нынешней и прошлой знати; другой озабочен прививкой зрелого модернизма к соцреалистическому дичку; постмодернистские комиксы с идеологическим душком принадлежат третьему; грязноватые ню (икры полностью обнажённой пышногрудой красавицы, лежащей на диване, зачем-то закрывает хвостатая чёрная кошка) и похожие по духу картины - четвёртому; стилизованные иконы, с обязательными облаками, которые помогают сделать контур изображаемых лиц более чёткими, не говоря уже о лунообразных глазах - пятому. А совсем новая, 2010 года ракушка, состоящая из клякс и красочных подтёков совершенно зверевско-поллаковского свойства - шестому; и так едва ли не до бесконечности.
Все эти разные личности противоречат друг другу, не очень хорошо друг с другом состыкуясь, из-за чего выставка одного прикидывается сборной солянкой.
И это очень странное ощущение, которое сложно записать в минус (тащит всё, что только можно тащить, откуда только можно) или в плюс (ну чем не пример всемирной отзывчивости, которую гоняет из стороны в сторону без невозможности остановиться и зафиксироваться на чём-то одном).
Разумеется, это такой стихийный постмодерн, смешивающий всё со всем, обозначающий объекты без проникновения внутрь, когда сюжеты обозначаются, но не проживаются, полые внутри и совершенно картонные. Что, повторюсь, не есть откровенно плохо, так как современное искусство снимает вопросы качества.
И, в самом деле, чем многофигурные глазуновские фрески потогонной живописи метры на метры отличаются от живописных коллажей Дубосарского и Виноградова, обязанных Глазунову больше, чем это кажется (вспомним их панно про четыре времени года русского искусства, висящее в фойе Третьяковской галереи на Крымском валу), при том, что Глазунов выставляет "холст, масло", тогда как у последователей всё чаще и чаще встречаются фотографические баннеры.
И, таким образом, оказывается, что дискурс - это вопрос позиционирования, тема назначающего жеста, авторского своеволия, которые достаточно чётко были описаны всё тем же Дмитрием Александровичем Приговым.
На фоне Глазунова оказывается, что Дубосарский с Виноградовым (или же Звездочётов) являются антиглазуновыми только по каким-то идеологическим, но не эстетическим позициям.
Важен лишь принцип, положенный в основу жанра литературной инсталляции. Общие тенденции таковы, что весь мир движется от слова к знаку, стихийно или осознанно борется с литературоцентричностью (следствием фаллоцентризма).
Кажется, основные культурные достижения последнего (ну и не очень последнего) времени связаны с преодолением литературщины, говорим ли мы про театр, кино или имеем ввиду изобразительное искусство.
Абстрактность рифмуется со свободой - и из-за того, что транслирует невербализуемое (а всё что можно было сформулировать уже сформулировали, причём неоднократно), но ещё больше из-за того, что зритель в такой ситуации способен разгадывать художественные ребусы в сугубо своём ракурсе, дискурсе, смысле.
Разумеется, Глазунов транслирует осколки большого стиля, воспроизвести который он не в состоянии, невозможно вдохнуть жизнь в гальванизированный труп.
Разумеется, Глазунов старозаветно тоталитарен, иначе бы не пытался "пасти народы", выдавая свои умозаключения за истину в последней инстанции и "почти на бис" даёт "великого художника", ибо иначе не умеет.
Но самое интересное - это предельная, дальше уже некуда, литературность его работ, идущая в ущерб собственно живописному качеству работ. Связанного рассказа всё равно ведь не выходит, а средства, принесённые в жертву мнимой связанности выдавливают из рам последние остатки жизни.
Очень показательно, что выставка Глазунова проходит в Москве параллельно большим экспозициям Пикассо, Дейнеки и Ротко, словно бы заговаривая современную культурную ситуацию и пытаясь отбросить её в дурную бесконечность прошедшего длительного. Духовность холодного отжима. Экстра вирджин.
Сохранить однажды найденное и зафиксированное статус кво, избежать каких бы то ни было изменений, ценой музеефикации и мумификации остывшего пепла - не странно ли, что симметричные жесты возникают едва ли не одновременно, причём поступают на арт-сцену с разных, не связанных между собой сторон, сцепляясь в архитепическую какую-то конфигурацию, лишь по странному стечению обстоятельств загнанную в подвал. В андерграунд.
