В нашем лагере с утра очень сильная жара
Я, наконец, понял: холоду ты себя противопоставляешь, с холодом борешься. С жарой бороться невозможно, с ней сливаешься. Бешенство природной матки становится твоим собственным сумасшествием, второй кожей. Пока ещё ты осознаёшь себя как себя, но медленно завихряющаяся, вздутая, душная обезвоженность цепляется как загар, проникает в тебя даже не воздушно-капельным, но халвой, точно тебя кормят и кормят свалявшимися, сваленными (вот откуда тянет ручёнки слово "вяленный") сладкими, прессованными плитками, уже в горле стоящими, а тебя всё кормят и кормя, не снимая скафандра, внутри которого всё меньше и меньше пространства жизни. Жизненного пространства, простора.
Жара - это старость, наваливающаяся внезапно, не нега, но рассогласованность членов, когда каждый орган сам по себе из-за того, что сигнал не доходит - до мозга, до конечностей; ватное окоченение.
Пейзаж наваливается и дышит прямо в лицо,разгорячённой мордой, а не лицом. Авторитарной Средней Азией. Птичий грипп, привнесённый заезжими удальцами в фирменных оранжевых робах: жара тоталитарна, её не победить противостоянием и укрощением хаоса, которое (противостояние) лежит в основе любой жизни: пока ты вытираешь пыль и моешь окна дом стоит ("живите в доме и не рухнет дом), мост стоит, в небоскрёбы поступает электричество. Цивилизация крепится индивидуальными противостояниями, но сметается адским накатом, после которого приходит песок и засыпает ВСЁ.
В совке нас пугали атомной зимой, но с зимой, с морозами ещё можно работать, им можно протовостоять, но как бороться с липким слипанием, приникающим внутрь и раздирающим тело изнутри?


Жара отпределяет всё. Не футбол и не суд. Не работа и не подработки, не письмо и не секс, но вот это непроходящее состояние сонливой расфокусированности, обесточенной воли, будто бы ты оказался внутри прокисшей дыни, внутри кубистического полотна, застрявшего в музее вне зоны музейного экспонирования и тупо собираешь пыль на шершавую поверхность, поверх окраски разломов и плоскостей, облезлых от вечного солнцестояния.
Есть такие китайские пытки капаньем по темечку. Идёшь по городу в ритме танца вассалов в латах из прокофьевского балета, отяжелённый, насильно одухотворённый кондиционером, и поступь твою сопровождает постоянное капанье кондиционеров, подвешенных буквально на каждом. Этакие рюкзаки сознательной жизни.
Очередная обманка, так как капает, но не дождь, дождём и не пахнет. Это лето своей беззастенчивой безграничностью похоже на то как мы воспринимаем собственную жизнь - любые циклы жизненных состояний и любые агрегатные состояния воспринимаются нами как бесконечные, растянутые до самой линии горизонта, но не окончательные. Барахтаясь, мы надеемся выбраться из безденежья или же какого-то из хронических заболеваний; мы примерно так же думаем и о старости, которая тоже пройдёт, хотя наступление её так же неизбежно, как август.
Маленькая жизнь внутри жизни внушает потаённый оптимизм: если сегодня неважно, то лишь потому, что состояние это аномально. Погоди, поспи час-другой и, пока ты спал, аномальность схлопнулась и всё снова вернулось к норме. Каждый из нас лелеет и баюкает свою собственную норму, пеленает её, зародыш младенца, которого, может быть, и нет и никогда не будет; возможно, именно в этом смысле посади дерево, вырасти сына, построй свой дом...