|
|
Пишет Paslen/Proust (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} paslen)@ 2010-08-25 04:48:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
Проект мультимедийной инсталляции "Зародыш чая"
Толпы света бредут, создавая дыханьем округу,
узнавая пейзаж, как созданье своих мятежей,
обтекая его, голоса подавая друг другу,
превращаясь в скопления мечущих мрак миражей.
Скорее всего, это уже кто-то делал, выставлял в галерее короб железнодорожного вагона, поставленный на пружинах, чтобы качался, создавал дрожь и иллюзию движения, поддувал струи воздуха в щели, а вместо окон вставлял плазмы с роликами, изображающими то, что обычно открывается из окон по ходу движения поезда. Можно, как вариант, одинаковый вид во всех окнах одной стороны, чтобы иллюзия казалась полной, а можно, всё зависит от поставленных перед собой задач, в каждом окне - какую-то автономную длительность.
***
Только отъехав от Урала и погрузившись в бесконечное среднеравнинное русское, уже более не нарезаемое на куски, но изматывающе тянущееся жилами и обескровленным мясом, начал выглядывать следы пожарищ.
А чего их высматривать - они все на лицо, правда, не такие страшные и очевидные, как ожидал (и от этого ещё более страшные), когда на многие километры растянутый, лес, подступающий к железнодорожному полотну заранее, до осени, поседел и порыжел, высох, скрючился, замер.
Лесополоса отчёркнута трактором от путей сообщения траурной лентой, что тянет-потянется параллельно рельсам, а вытянуться не может: под ногтями чернозём.
Гнев огня блуждал выборочно, из-за чего чёрное перемешено с ржавым рыжим и даже зелёным, совсем как в жизни, как в городской толпе, когда ты точно не знаешь, кто из них мёртвый, а кто нет.
Мумифицированные останки, тянущие крюки друг к другу, Лаокоон, растянутый на мили и лье, последний день помпейского леса, заснятый Билом Виолой.
А над этой нежитью, словно бы выгораживающей, загораживающей угли - как ни в чём не бывало - голубоглазое небо, мощное, рельефное, невинное.
Эта картинка похожа на порождённого этим пейзажем человека с недорисованным, линялым лицом в заношенном пиджаке. Слишком он широк - я бы сузил.
Ближе к Волге ландшафт разглаживается, но из-за этого в нём набухает дополнительная сложность дополнительной полосы отчуждения - на этот раз глади речной и вышивкой светом по глади. У ркеи, разумеется, берега, холмы, хлебохранилища, православные луковки, брейгелевская практически многоукладность. Моторные лодки, да.
Россия поднимается с августовских колен и выглядит после болезни и аномального жара глинистой и сухой как недопечённый хлеб. Лицо ожившего покойника с памятью о потустороннем. Мне и многим неверная жена. Оказывается, нет ничего вкуснее нормы - набухающего дождём неба на горизонте, деревянного порожняка, после заката выстроившегося как на скульптурной композиции Церетели, демонтированной с Поклонной горы...
В Потьме Тринадцатый-весёлый теперь не останавливается. Название станции в рапортичке с расписанием в коридоре оставили, но под количеством минут стоянки поставили прочерк.
Поезд траурно сбрасывает скорость, словно почётным караулом проезжает мимо всегда пустого вокзала, стоящего точно на лесной опушке, где от всей цивилизации современной - сине-белёные буквы на фасаде.
В Потьме - тьма, оперная луна, вечный сон и запах гари, похожий на вонь грязных, намокших носков.
Впрочем, ближе к Рязани, борзой такой, уже полустоличной, динамичной, гарь пропадает, выветривается точно похмелье, хотя даже на подходах к Казанскому, уже после Сортировочной, уже в городе, уже за рждшным забором видны опалины и ожоги - родимые пятна среднеазиатского циклона, впавшего на пару месяцев в кому и гадящего под себя так, что полстраны унесло.
Сквозь круглое отверстие в сортирном металлическом полу, покрытым зелёной пластиковой решёткой сквозит, вдувается осень, да так сильно, что добравшись до купе, думаешь об аспирине.
И поезд вдоль ночи вагонную осень ведёт
и мерно шумит на родном языке океана.
Предчувствием снега блуждает огней хоровод,
как бред шестерёнок внутри механизма тумана.
Хочется написать книгу об этой дороге из Чердачинска в Москву, нового Радищева дать, договорившись с железной дорогой о содействии - хочется проехать этот маршрут медленнее обычного, вдумчивее и внимательнее, чем всегда, не отвлекаясь на макание курицы в соль, сходя на каждой станции, задерживаясь там примерно на сутки и фотографируя и снимая то, что проносится мимо, получая такую возможность - фотографировать в открытое окно, чтобы было без бликов и отражений, с которыми получается ведь про совсем другое.
Каждый раз оставляешь зарубки (пытаешься оставить, так как невозможно: слишком много всего), мол, и здесь, за пятнадцать минут до Сызрани, надо зафиксироваться и пощёлкать, ага, сразу же после Звезды, где техническая остановка, такой разбег двух железнодорожных путей, которому бы позавидовал бы Георгий Нисский, а сразу на выезде из Ночки есть какой-то завод и дверь, надо которой надпись ПМС-13 и три работяги стоят, жаль, что сейчас разойдутся и композиции этой уже никогда не вернёшь.
Сидишь и выдумываешь проект, выдуваешь, раздуваешь мультимедийные фантазмы, которого никогда не будет, не осуществится хотя бы потому, что так сложно выдавливать из себя по капле то, из чего состоишь. Я не про рабство, но про родство со всем этим, исчезающим так быстро, что кажется: он, пейзаж этот, растворяется ибо, состоит изпепла дыма.
Толпы света бредут, создавая дыханьем округу,
узнавая пейзаж, как созданье своих мятежей,
обтекая его, голоса подавая друг другу,
превращаясь в скопления мечущих мрак миражей.
Скорее всего, это уже кто-то делал, выставлял в галерее короб железнодорожного вагона, поставленный на пружинах, чтобы качался, создавал дрожь и иллюзию движения, поддувал струи воздуха в щели, а вместо окон вставлял плазмы с роликами, изображающими то, что обычно открывается из окон по ходу движения поезда. Можно, как вариант, одинаковый вид во всех окнах одной стороны, чтобы иллюзия казалась полной, а можно, всё зависит от поставленных перед собой задач, в каждом окне - какую-то автономную длительность.
***
Только отъехав от Урала и погрузившись в бесконечное среднеравнинное русское, уже более не нарезаемое на куски, но изматывающе тянущееся жилами и обескровленным мясом, начал выглядывать следы пожарищ.
А чего их высматривать - они все на лицо, правда, не такие страшные и очевидные, как ожидал (и от этого ещё более страшные), когда на многие километры растянутый, лес, подступающий к железнодорожному полотну заранее, до осени, поседел и порыжел, высох, скрючился, замер.
Лесополоса отчёркнута трактором от путей сообщения траурной лентой, что тянет-потянется параллельно рельсам, а вытянуться не может: под ногтями чернозём.
Гнев огня блуждал выборочно, из-за чего чёрное перемешено с ржавым рыжим и даже зелёным, совсем как в жизни, как в городской толпе, когда ты точно не знаешь, кто из них мёртвый, а кто нет.
Мумифицированные останки, тянущие крюки друг к другу, Лаокоон, растянутый на мили и лье, последний день помпейского леса, заснятый Билом Виолой.
А над этой нежитью, словно бы выгораживающей, загораживающей угли - как ни в чём не бывало - голубоглазое небо, мощное, рельефное, невинное.
Эта картинка похожа на порождённого этим пейзажем человека с недорисованным, линялым лицом в заношенном пиджаке. Слишком он широк - я бы сузил.
Ближе к Волге ландшафт разглаживается, но из-за этого в нём набухает дополнительная сложность дополнительной полосы отчуждения - на этот раз глади речной и вышивкой светом по глади. У ркеи, разумеется, берега, холмы, хлебохранилища, православные луковки, брейгелевская практически многоукладность. Моторные лодки, да.
Россия поднимается с августовских колен и выглядит после болезни и аномального жара глинистой и сухой как недопечённый хлеб. Лицо ожившего покойника с памятью о потустороннем. Мне и многим неверная жена. Оказывается, нет ничего вкуснее нормы - набухающего дождём неба на горизонте, деревянного порожняка, после заката выстроившегося как на скульптурной композиции Церетели, демонтированной с Поклонной горы...
В Потьме Тринадцатый-весёлый теперь не останавливается. Название станции в рапортичке с расписанием в коридоре оставили, но под количеством минут стоянки поставили прочерк.
Поезд траурно сбрасывает скорость, словно почётным караулом проезжает мимо всегда пустого вокзала, стоящего точно на лесной опушке, где от всей цивилизации современной - сине-белёные буквы на фасаде.
В Потьме - тьма, оперная луна, вечный сон и запах гари, похожий на вонь грязных, намокших носков.
Впрочем, ближе к Рязани, борзой такой, уже полустоличной, динамичной, гарь пропадает, выветривается точно похмелье, хотя даже на подходах к Казанскому, уже после Сортировочной, уже в городе, уже за рждшным забором видны опалины и ожоги - родимые пятна среднеазиатского циклона, впавшего на пару месяцев в кому и гадящего под себя так, что полстраны унесло.
Сквозь круглое отверстие в сортирном металлическом полу, покрытым зелёной пластиковой решёткой сквозит, вдувается осень, да так сильно, что добравшись до купе, думаешь об аспирине.
И поезд вдоль ночи вагонную осень ведёт
и мерно шумит на родном языке океана.
Предчувствием снега блуждает огней хоровод,
как бред шестерёнок внутри механизма тумана.
Хочется написать книгу об этой дороге из Чердачинска в Москву, нового Радищева дать, договорившись с железной дорогой о содействии - хочется проехать этот маршрут медленнее обычного, вдумчивее и внимательнее, чем всегда, не отвлекаясь на макание курицы в соль, сходя на каждой станции, задерживаясь там примерно на сутки и фотографируя и снимая то, что проносится мимо, получая такую возможность - фотографировать в открытое окно, чтобы было без бликов и отражений, с которыми получается ведь про совсем другое.
Каждый раз оставляешь зарубки (пытаешься оставить, так как невозможно: слишком много всего), мол, и здесь, за пятнадцать минут до Сызрани, надо зафиксироваться и пощёлкать, ага, сразу же после Звезды, где техническая остановка, такой разбег двух железнодорожных путей, которому бы позавидовал бы Георгий Нисский, а сразу на выезде из Ночки есть какой-то завод и дверь, надо которой надпись ПМС-13 и три работяги стоят, жаль, что сейчас разойдутся и композиции этой уже никогда не вернёшь.
Сидишь и выдумываешь проект, выдуваешь, раздуваешь мультимедийные фантазмы, которого никогда не будет, не осуществится хотя бы потому, что так сложно выдавливать из себя по капле то, из чего состоишь. Я не про рабство, но про родство со всем этим, исчезающим так быстро, что кажется: он, пейзаж этот, растворяется ибо, состоит из
