Выбегалло указывает путь
Принято считать, что основой идеологии Стругацких является триада «любовь-дружба-работа». Дескать, именно она лежит в основе Мира Полудня. Действительно, эту зрения подтверждает и сам Борис Стругацкий.

"Жизнь дает человеку три счастья: друга, любовь и работу". Ценить дружбу, беречь любовь, радоваться работе - в этом и заключен смысл жизни.

Однако, как обстоит дело с триадой в произведениях самих Стругацких? С удивлением обнаруживаем, что не очень. Вспомним, например, культовый «Понедельник начинается в субботу». Ну где там любовь? Нету никакой любви. Легкий флирт Привалова с ведьмой Стеллочкой, понятно, не в счёт. Правда, в примечании говорится, что Ойра-Ойра разводится чуть ли не в четвертый раз, но это тоже вряд ли свидетельствует в пользу любви. Любовь вообще крайне мало присутствует у Стругацких. Если только это не любовь вышестоящего к нижестоящему. Да, на варварских планетах прогрессоры иногда оттягиваются. Любовная линия Румата-Кира существует. Также, как и Каммерер-Рада. Но я что-то не припомню, чтобы все эти интрижки заканчивались чем-нибудь серьезным. Где, блин, счастливые концовки, где поцелуй в диафрагму, где «пир горой», где «жили они долго и счастливо»? Увы-увы, в мире Стругацких этого нет. Что, пожалуй и понятно. Ведь институт семьи в нём размыт, дети с малолетства воспитываются в воспиталищах под присмотром Наставников. Родители же в это время, бросив детей на шею коммунистическому государству, занимаются, надо полагать, «интересной работой». О работе я еще скажу.

Но прежде – о дружбе. Уж дружбы то в произведениях Стругацких должен быть вагон и маленькая тележка. Уж сколько бесконечных Антонов-Румат и Пашек-Гугов они описали. Но, в сущности, дружба ли это? Отношения, которые описывают Стругацкие, на самом деле не имеют к дружбе ни малейшего отношения. Это приятельство. Обычно связанное с соседством по комнате в интернате. Это сослуживство. Разве Привалов, Ойра-Ойра, Амперян и Корнеев – друзья? Да нет, они просто представители молодежной бюрократической партии в крупном академическом институте. Дружба в предельном выражении – это «блажен, кто полагает душу за други своя». В бытовом – просто психологическая приязнь, как минимум. Но где, где оно? Реально описываются отношения соседей по комнате в общежитии (каковыми являются, например, Корнеев и Привалов). «Друзья» у Стругацких связаны просто совместным проживанием в коммунистической коммуналке. И всё! Увы, увы.

А интересная работа? Так уж она интересна? И главное, работа ли она? В «Понедельнике» присутствует универсальная отмазка – дескать, всего несколько человек на Земле способны понять, чем занимаются «настоящие ученые». Сомнительно, но примем на мгновение. Наверное, в книжке должны присутствовать описания каких-то необычайных научных экспериментов «магистров»? Но нет. Наукой в «Понедельнике» занимаются другие. Например, Выбегалло, который ставит свой эксперимент с кадаврами. Или бакалавр Редькин, изобретающий (неудачно) невидимые штаны. Или изготовители машины времени, на которой Привалов катается по вымышленным мирам. Оказывается, молодые прогрессивные ученые, которых хлебом не корми, дай заняться необычайно сложной и интересной наукой, в действительности заняты лишь бюрократическим функционированием и компрометацией конкурентов (вроде того же Выбегаллы). Где их собственные достижения? Доказательство связи между сверлящим свойством взгляда и словом «бетон»? А чем оно лучше выбегалловых кадавров? Выпотрошенная золотая рыбка, которая плавает в живой воде в аквариуме у Корнеева? А чем она принципиально отличается от самовыдергивающейся моркови или галош-автостопов? Вопросы, на которые Стругацкие не дают ответов. Потому что ответов, похоже, нету.

Неудивительно потому, что главные герои Стругацких – в массе своей не самоотверженные ученые, занятые чудовищно сложными экспериментами, а просто рыцари плаща и кинжала, неумело замаскированные под «историков». Но их «интересная работа» состоит в банальном осуществлении ВЛАСТИ над аборигенами различных слаборазвитых планет. Конечно, профессия, в рамках которой в тебя двадцать пуль из пулемета, а они на следующий день «выходят», и через сутки «максимко» уже здоров, действительно интересна. Но просто это не «работа». Рабовладелец, стегающий хлыстом своих холопов, не «работает» в нашем смысле. Тем паче – не работает «интересно».

Люди не обращают внимания, а ведь у Стругацких слишком многое построено на отношении ВЛАСТИ. Можно сказать, что их мир наводнен ею. Властвуют Наставники над своими подопечными (а ведь это базовая ячейка общества). Властвуют всякого рода Генеральные инспектора с неограниченными полномочиями (вроде Юрковского). Властвует Мировой совет. Властвуют прогрессоры над аборигенами. Властвуют и людены над людьми. Причем отношения Начальник-Подчиненный по Стругацким почти не преодолимы. Или ты люден или не люден. Либо ты прогрессор, либо «барон Пампа». Ранговая рознь заложена изначально. Речь, по сути, идет о кастах. Сверхчеловеки (в том числе и буквальные, см. люденов) недосягаемо царят над быдлом. И, естественно, могут всё, в том числе негласно определять жизнь недочеловеков. Разногласия же существуют просто в форме бюрократических игр, борьбы между различными фракциями внутри касты «господ».

Итак, Стругацкие фактически воспроизводят известную гегелевскую схему отношений «господина и раба». Господин ставит жизнь на кон, раб подчиняется под угрозой смерти, но затем добивается признания в качестве человека с помощью труда.

Логика Стругацких – господская логика. Они постоянно объясняют, почему рабы должны остаться рабами. Почему нельзя построить коммунизм на отсталой планете. Почему людены неизмиримо превосходят людей. Их воображение занимают мутации, в результате которых из общества выделяются сверхлюди, разрыв между которыми и прочим населением нельзя преодолеть никакими силами.

И, естественно, Стругацкие крайне негативно относятся к освободившимся рабам. К тому же Выбегалле, например. Известно, что раб, приобретший свободу, обычно грязен и исполнен самых пошлых материалистических потребностей. Типа, поставить семь слоников на сервант. Приобрести круженную скатерть. Забухать, наконец. Что, впрочем, неудивительно. Ведь раб – живая вещь и вольноотпущенник просто учится жить в мире, в котором стулья и грабли – не братья по несчастью, а просто подчиненные ему «предметы». Отсюда и пошлость, отсюда и мещанство.

Стругацкие, как впрочем и Советская власть, не поняли этого. Они всё силились сохранить отношение господства, пропасть между избранными и прочими, которую не засыпать не зарыть. Отсюда и травля Выбегаллы, который моделировал идеального мещанина. Дескать, нельзя быть мещанином, это так отвратительно. Но младенец, родившийся на свет, тоже отвратителен – некрасив, сморщен и орёт. Но «человек явился в мир» и это неизмеримо важнее. Точно так же и мещанин есть личинка свободного человека, Гражданина.

Бороться против мещанства – значит утверждать рабство. Именно этим, не осознавая, и занимались Стругацкие, ибо они всё же были советскими людьми. А может и осознавали, но тогда их вина глубже. Триада «любовь-дружба-работа» плоха. Плоха не сама по себе, ибо её составляющие занимают важное место в жизни любого человека. Она плоха тем, что заслоняет от нас истинную ценность – Свободу. Ибо свободный человек не потерпит над собой власти Наставников, Мировых советов, люденов, демиургов и Неизвестных отцов. Тут то горячо любимой коммунистической «системе» крышка. Стругацкие, благодаря пролетарской «чуйке», ЗНАЛИ ЭТО. И потому пытались оттянуть победу свободы в масштабах СССР всеми своими силами.

И потому, право слово, не стоит смеяться над профессором Выбегаллой. За ним, а не за Приваловыми-Амперянами, будущее. Он хотя бы может быть Гражданином. Они – никогда.