Начало здесь.

Вернёмся к нашим колечкам

А точнее, к «Песни о Харбарде», сорок вторая строфа которой так озадачила наших современных переводчиков. Напомню, как она звучит:

Напомню так же, что Стеблин-Каменский говорит об «утерянном смысле» «намёков», содержащихся в 42 строфе, а Тихомиров недоумевает, чем это так не понравилось Тору «колечко».

Надо сказать, что Свириденко (та самая, которую я давеча небрежно просклоняла в мужеском роде) подходит к вопросу о «намёках» гораздо более остроумно, чем академики¹. Вот что она пишет, комментируя эту строфу: «Ирония этой фразы… заключается, как мне кажется, в том, что ни о каком судебном разбирательстве, ни о какой вире не может быть и речи в данном случае; нельзя же себе представить, в самом деле, чтобы оскорбленный войною бог мирного труда начал судиться с виновниками войны. В особенности, когда речь идет о Торре, вообще склонном разрешать все споры не судом, а… своим молотом».

И надо заметить, что вот тут первый переводчик «Старшей Эдды» бьёт, возможно, не в глаз, но гарантированно в бровь. В свете того, что мы уже знаем о Торе, трудно представить себе судей, которые окажутся достаточно полномочными, чтобы судить его, ведь хранитель закона и есть Тор².

И в этом же свете становится понятна глубина издёвки Харбарда, который не просто предлагает Тору тяжбу, грозящую колоссальным парадоксом, но ещё и намекает на присягу, которую Тор должен будет принести в ознаменование этого светопреставления себе же самому на собственных же священных кольцах.

Негодяй этот Харбард³, что и говорить.

Однако всё это можно рассматривать как основательную гипотезу только в одном случае: если в источниках не отыщется упоминания о судебном процессе, на котором Тор выступал бы в качестве обвинителя или обвиняемого⁴. Поскольку в памяти никаких таких процессов не всплывает, а выкурить обе «Эдды» единым духом у меня дыханье перехватит, ограничимся пока предположением и завершим на этом наше и вправду маленькое лирическое отступление о незатейливой скандинавской бижутерии.

В конце времён Раньше или позже мы к этой песни вернёмся и окончательно выясним, в чём кроется оскорбление, нанесённое Харбардом Тору.

Тогда же, очень кстати, и обсудим.

¹ Кстати, строфы 42 и 43 она переводит так:

«Ѓарбардр сказал:

42. За досаду я виру внесу, если судьи

Так решат, приглашенные спор наш уладить.

Торр сказал:

43. Где выискать мог ты слова ядовитые?

Отродясь я не слыхивал злейших насмешек!»

²Таким образом, любое сомнение в совершеннейшей законности его слов и поступков станет поводом усомнится в справедливости закона и толчком к пересмотру не только всей юридической системы, но и вообще всего порядка вещей. Это нормально для рационального мышления, но не будем забывать, что мы сейчас на территории мифа, а подобная постановка вопроса для мифологической картины убийственна. Фактически, Харбард предлагает Тору уничтожить существующую вселенную. Если в дальнейшем мы придём к выводу о том, что Тор и в самом деле уничтожает вселенную в ходе битвы с Мировым Змеем, эти строфы приобретут ещё более насыщенный смыслом оттенок, поскольку в этом случае окажется, что Харбард посягает на полномочия Тора. Категорично утверждать подобное, однако, рановато, поэтому пока просто учтём возможность такой перспективы.

³ «Песнь о Харбарде» традиционно трактуется следующим образом: «Перебраниваются в данной песни два персонажа: Тор в виде странника с корзиной на плечах и перевозчик, в котором нетрудно узнать Одина, хотя он называет себя Харбард (что значит "седая борода")». Так вот, мы Стеблин-Каменскому, из чувства глубочайшего уважения к нему же самому, честному исследователю, а равно и прочим комментаторам, людям никак не менее уважаемым, верить на слово не станем, а ещё и проверим при случае, насколько трудно или нетрудно узнать Одина в Харбарде (что, впрочем, целью нашей не является). Пока что этот персонаж будет нами называться просто Харбард.

⁴ В качестве судьи или свидетеля — всегда пожалуйста.