Отчёт 18
Граница как понятие физиологического контекста

Подобно тому как основатель компании, приступающий к организации своего бизнеса, начинает присматриваться к окружающей действительности с точки зрения подходящих или ненужных ему предметов, теоретик, приступающий к формированию будущей модели, рассматривает в качестве поставщика логических категорий для своей системы – физиологический контекст, представляющий собой хаотическое нагромождение всевозможных отрывочных сведений, познаний и представлений, первоначально никак не связанных друг с другом ни по смыслу, ни по тематике, ни по значимости или концептуальной полезности.

При разработке корпоративной теории управления, почти незаметно и подспудно, перебирается в уме огромное множество стихийно сложившихся понятий, и отнюдь не факт, что любое из них годится для того, чтобы стать компонентом конструируемой теории в своём естественном, первородном виде. Какие только понятия ни привлекали внимание экономических аналитиков! «Задача», «роль», «контроль», «власть», «алгоритм», «цель», «видение», «миссия» и т.д. и т.п. Теперь к ним прибавилось ещё и понятие границы.

Мы детально проанализировали содержание этого термина в его общеупотребительном значении и пришли к заключению, что применение понятия «граница» весьма ограничено в плане его пригодности для включения в формируемую модель. И в этом нет ничего удивительного, ведь хаос не перестанет быть хаосом и не превратится в систему только оттого, что каждому его элементу будет дана дефиниция. Ибо систему определяет не столько суть принятых категорий, сколько логические связи между этими категориями. И если связи между понятиями так и останутся хаотическими и бессистемными, то сколько бы мы ни бились над строгими логическими определениями, системы мы не получим.

Поскольку структура теоретической концепции, по нормам формальной логики, должна иметь вид дихотомической пирамиды, постольку логической категорией может считаться лишь такое понятие, которое соответствует одному из объектов в универсальной картине мира, построенной именно на принципах дихотомии. А стало быть, и связи между элементами системы определяются самой структурой, т.е. видом дихотомической пирамиды.

С этой точки зрения, понятие «границы» удобно главным образом для применения в тех областях, где речь идёт о количественных, измеримых величинах. Причём положение границы, отделяющей, положим, тёплое от горячего или твёрдое от мягкого, относительно произвольно, в особенности, когда мы ещё плохо себе представляем разницу в качественном отношении.

Оценивая, к примеру, известную фотомодель, фигура которой имеет параметры 90, 60, 90, установить границу между различными частями её тела не так уж сложно. Труднее уловить различия там, где параметры системы практически не меняются. Так, в классической истории с портным, который снимает мерки с дородной клиентки, проблема стоит весьма серьёзно: «120, 120, 120. Где талию будем делать?»

Талия – это, в нашем смысле, граница. Далеко не всегда этот термин удовлетворяет условию построения системы. Перед нами часто возникают вопросы именно в такой постановке, в какой они сформулированы (Е):

Где границы корпорации как

• живого организма,

• социальной системы,

• экономической системы,

• политической системы…?

Граница во всех этих случаях понимается как нечто объемлющее объект, разделяя сферы его присутствия в этом мире на внешнюю и внутреннюю. Но как отличать одно от другого, если всюду одно и то же? 120, 120, 120, 120… Ибо одно и то же человеческое общество является и живой системой, и социальной, и политической, и экономической… Где талию будем делать?

Видимо, похожие размышления побудили Паскаля сделать такую запись: «Не в пространстве должен я искать своего достоинства, но в правильности мысли. …В пространстве вселенная объемлет и поглощает меня, малую точку; мыслью я её объемлю».

Поэтому было бы лучше, проще и продуктивнее, оценивая сущность искомой категории, или, как сказал Паскаль, её «достоинство», вместо понятия границы воспользоваться понятием связи. Ибо именно характер связи определяет рамки той или иной системы. Каждый человек является частью любой из перечисленных систем, а, следовательно, он опутан множественными отношениями, будучи по-разному привязан к объектам политического, социального, экономического или любого иного характера.

Если же трактовать границу в пространственном смысле, подразумевая под нею некую замкнутую поверхность, отделяющую внутреннее содержание от внешнего, то мы столкнёмся с огромным множеством трудностей. Поскольку одно и то же человеческое общество является и живой, и социальной, и политической системой, то все границы между ними должны каким-то образом пролегать внутри и, возможно, накладываться друг на друга, пересекаясь между собой немыслимым количеством способов. Ведь один и тот же человек является и пассажиром, и гражданином, и избирателем, и ответственным квартиросъёмщиком, и читателем, и покупателем, и сотрудником Волготанкера, и кем ещё только он не является! Но где пролегает граница между всеми указанными его ипостасями? Где граница между пассажиром и гражданином? Где граница между избирателем и покупателем?

Конечно, мы хотели бы получить отчётливые и однозначные ответы на все поставленные вопросы. И с какими бы трудностями мы ни сталкивались, надо всегда исходить из критерия простоты. Суть этого критерия в том, что, как обозначил его Оккам, наиболее истинным объяснением считается объяснение на основе наименьшего числа предположений. То есть граница пролегает там, где правила операций с частями и целым наиболее просты. «Когда правило слишком сложно, тогда то, что соответствует ему, считается неправильным», – утверждает Лейбниц. Аналогичных воззрений придерживался Мах, считающий истиной то, что соответствует требованию экономной формулировки мысли.

Все эти представления в полной мере относятся и к границе корпорации. Речь здесь идёт всего лишь о связях между её компонентами, причём истинное положение вещей определяется только принципом простоты и более ничем иным.

Допустим, Спирин сидит на своём рабочем месте, и тут – хоп! – к нему приходит сообщение по e-mail, что он с сегодняшнего числа и прямо с этого момента уволен за ненадобностью. Как такая ситуация выглядит в категориях границы? Спирин был «внутри» ВТ и вдруг, не сходя с этого места, оказался «снаружи»? Если рыбка в пруду померла от старости или болезни, она ведь не поменяла своего местоположения, но осталась ли она по-прежнему в рамках живой системы или покинула её пределы? А если все рыбки умерли, куда подевалась граница живой системы? Из нечто превратилась в ничто?

Понятие связи, напротив, не вызывает теоретических осложнений, т.к. оно не требует отслеживать перемену места. Достаточно опираться на те изменения, которые произошли в характере связей между элементами системы, чтобы адекватно описать ситуацию. А поскольку применение понятия границы сопряжено с гораздо большими сложностями, чем применение понятия связи, то потому-то мы и склоняемся к тому, чтобы произвести подобную замену, упрощающую теоретические манипуляции с логическими категориями.

В интерпретации Анри Пуанкаре принцип простоты изложен по-философски глубоко: «два предложения: Земля вращается и Удобнее предположить, что Земля вращается – имеют один и тот же смысл; в одном ничуть не больше содержания, чем в другом».

Почему человечество изменило своё мнение по поводу центра вселенной, предпочтя гелиоцентрическую систему геоцентрической? Да всего лишь потому, что законы движения небесных тел, написанные относительно Солнца, оказываются неизмеримо проще и понятней, чем законы движения тел, составленные относительно Земли. В этом вся причина, других причин нет. Что касается истинного положения дел, то именно этим же обстоятельством истина исчерпывается, ибо других критериев нет и не может быть.

«Но если наш взгляд здесь остановится, пусть наше воображение идёт дальше, оно скорее устанет работать, чем природа – поставлять ему пищу», – рассуждает об этом Паскаль. И завершает свою мысль знаменитым изречением, характеризующим мир: «Это бесконечная сфера, центр которой везде, окружность – нигде».

Обозревая космические окрестности с планеты Земля, человек далеко не сразу догадался о существовании Солнечной системы. Впрочем, не видим мы её и сейчас. Потому что Солнечная система – это не чувственно воспринимаемый объект, подобный материальным компонентам этой системы. Солнечная система – это объект умопостигаемый, т.е. не более чем выдумка, фантазия, продукт человеческого сознания, упрощающий понимание окружающего мира.

Поэтому выбравшись из Солнечной системы мы не увидим некую плотную оболочку, заслоняющую от глаз её внутреннее элементарное строение. Увидеть Солнечную систему так же сложно, как увидеть автомобиль, мебель или ВС-универсум. Виной тому не прозрачность оболочки, а её отсутствие. Отсутствие, то есть не существование, нам понятно – оболочка не материальна, а идеальна. И значит, она не существует тогда, когда существуют материальные элементы системы. Зато в то время, когда существует «оболочка» (идеальные связи), не существуют вещественные предметы, связанные друг с другом посредством данных идеальных связей.

Вот и получается, что мыслящий субъект всегда находится на границе двух сред, разделяющих мировое целое пополам. Глянем внутрь – мир материален. Глянем наружу – мир идеален. Если переместиться на другой уровень, ничего не изменится: глянем внутрь – мир материален, выглянем наружу – мир идеален. Всё то, что было ниже нас и переместилось наверх, стало идеальным. Всё то, что было выше нас и оказалось внизу, стало материальным. Не по этой ли причине во всех мировых религиях человек обращается к Богу, устремляя свой взор к небесам, в космические высоты, и опускает взгляд долу, указывая на преисподнюю?

«Эта середина, доставшаяся нам на долю, всегда удалена от крайностей; а потому – что нам за важность, если кто-то другой понимает вещи немного лучше, чем мы, и смотрит на них с чуть более высокой точки; разве он всё равно не бесконечно далёк от вершины, и срок нашей жизни разве не перестаёт быть ничтожным в вечности, если удаляется на десяток лет?», – множит новые вопросы Паскаль.

Если два наблюдателя находятся на одном дихотомическом уровне, т.е. в одном масштабе обобщения, то они вполне могут встретиться и поговорить. Но их общение едва ли возможно, если поместить их на разные уровни мирового целого. Верхний, или наружный наблюдатель сможет, безусловно, увидеть наблюдателя в глубине, потому что тот будет выглядеть обычным материальным объектом. А вот для наблюдателя, находящегося в глубине, созерцать наружного коллегу невозможно, ибо тот будет объектом чисто идеального свойства, не поддающимся физическому восприятию. Его присутствие можно угадать лишь силой воображения.

«Значит ли это, что душа – слишком возвышенный предмет для её слабого разумения? Тогда спустимся к материи, – отвечает себе Паскаль. – Посмотрим, знает ли душа, из чего сделано то тело, в которое она вдыхает жизнь, и другие тела, которые она созерцает и перемещает по своему усмотрению». И выводит отсюда мысль не слишком оптимистическую: «Так что же есть человек в природе? Ничто по сравнению с бесконечностью, всё по сравнению с небытием, середина между ничто и всё; он бесконечно далёк от постижения крайностей; цель и начала вещей надёжно скрыты от него непроницаемой тайной».

Всегда ли мы можем составить верное мнение о том, как обстоят дела на самом деле?

С точки зрения дихотомического деления, опирающегося на категории теории множеств, идея и материя – понятия относительные. Множество и элементы данного множества всегда относятся друг к другу так же, как материя и идея. Если материю рассматривать как элементы мирового целого (двигатель, колёса, руль…), то идея по отношению к ним – это множество (автомобиль). И тогда единое, о котором столь эмоционально рассуждал в своих произведениях Лосев, это, казалось бы, множество, т.е. объект идеальный. А многое – это вроде бы элементы данного множества, т.е. материальные части указанного целого.

Однако эти же сущности претерпевают метаморфозу, превращаясь в свои антиподы, при взгляде на них с обратной позиции. Если мы посмотрим на объект снаружи, с верхних ступеней иерархии мирового целого, то увидим материю. Но если на тот же объект посмотреть изнутри, то увидим идею. Единое, таким образом, – это элемент при взгляде на него с верхнего дихотомического уровня, и стало быть, это материя. Но это же самое единое немедленно превращается в множество, т.е. в идею, при взгляде из дихотомической глубины.

Замкнутость мирового целого иллюстрирует ещё один любопытный эксперимент, в котором, прилагая его к российской действительности, мы могли бы мысленно «опереться» о памятник Маяковскому. Если человек встанет на Садовом кольце примерно в районе Павелецкого вокзала и обратит свой взор на запад, то он увидит лицо Владимира Маяковского, установленного на севере того же кольца. А если тот же наблюдатель повернётся лицом на восток вдоль Садового кольца, то он увидит затылок Маяковского. Относительность явлений действительности, в том числе материи и идеи – вот о чём заставляет задуматься это интеллектуальное упражнение.

Какую бы позицию ни выбирал наблюдатель, он обязательно оказывается на границе между двумя средами, между двумя универсумами – идеальным и материальным. Вглядываясь в глубину мирового целого, мы видим реальный мир сотворённый Богом. В этом случае мы выглядываем из своего собственного мира наружу, и этот взгляд является оптическим, физическим, реальным. А заглядывая на верхние уровни, мы созерцаем свой собственный мир, созданный нашим воображением и средствами интеллекта. И этот взгляд, конечно же мысленный. Оптическое зрение не позволяет видеть субстанцию идеальную.

Если ВТ – это всего лишь понятие, а не предмет, то оно относится к вещам умопостигаемым, а не к вещам чувственно воспринимаемым. Фактически такого объекта не существует в окружающей природе и вне нашего сознания, подобно тому, как не существуют таких материальных объектов как автомобиль или Солнечная система, ибо подобные вещи – продукты человеческой психики. Мы всего лишь связываем в уме какую-то часть предметов, которые в реальном мире или не связаны вовсе или связаны совсем не так, как нам это кажется. Если мы свяжем их так – получим политическую систему; если мы свяжем их этак – получим систему экономическую. «Мы ничего не можем представить себе связанным в объекте, чего прежде не связали сами», – утверждал Кант.

Итак, граница корпорации находится внутри корпорации. Ибо граница объекта – это те связи, которые соединяют в целостный объект некоторое количество составных частей – кораблей, людей, капиталы и пр. Неверно было бы подразумевать под границей некую пространственную замкнутую поверхность, покрывающую снаружи ВТ. Если бы это было правильным, то правильным было бы также и то, что внутрь объёма неминуемо попадёт огромное множество совершенно лишних объектов, не имеющих ни малейшего отношения к корпорации. Даже в теле человека таких лишних субстанций хоть пруд пруди, и все они лишние потому, что отнюдь не способствуют повышению его жизнеспособности.

Нам трудно судить о границе между химией и физикой, между политикой и экономикой, между живой системой и неживой системой, между кучей и не-кучей. Но дело значительно упрощается, если трактовать категорию «граница» в смысле теории катастроф. Когда плавное и почти незаметное изменение одного параметра, допустим количество зёрен, приводит к резкому изменению качества – образованию евбулидовой кучи, то мы можем говорить о границе между этими двумя сущностями. Похожим образом происходит резкое изменение жизнеспособности при плавном увеличении числа элементов системы, которое мы зафиксировали в таблице 16-го отчёта. Границы там обозначены вполне однозначным образом с помощью жирных линий, отделяющих множества с дихотомическим и не дихотомическим числом элементов.

Поэтому в самом общем случае можно утверждать, что граница всякий раз пролегает там, где для нас это наиболее удобно. А удобно нам – там, где происходит резкий скачок отслеживаемого параметра. Например, при переходе от элементов системы под названием ВТ к системе под названием, скажем, «Волжское речное пароходство».

И снова интуиция против логики

С появлением (Е) в составе участников корпоративных исследований вновь обострился вопрос о роли и значении строгого логического мышления в сопоставлении его с возможностями интуиции. (Е), со свойственным ему диалектическим типом мышления, твёрдо отстаивает убеждение, что логика сама по себе не имеет самостоятельной ценности и может быть полезна только в тесном сочетании с интуитивными прозрениями, не нуждающимися, как в точных науках, в достаточных основаниях. Такой подход, вообще говоря, никто не пытался оспаривать в принципе, как некую объективную данность, однако мы опять потеряли ориентиры в попытке отдать предпочтение одному из вариантов дилеммы, стоящей перед современным менеджментом: что лучше – плохая теория либо непредсказуемая интуиция? На что следует опереться управленцу?

Нельзя не заметить, что сама постановка вопроса, поднятого ещё в первых отчётах, требует анализа с точки зрения направления эволюции. Если сравнить интуитивное решение возникающих проблем с решением формально-логическим, то появляются образы, запечатлённые на рисунке 1.


Рисунок 1. Преимущество логики перед интуицией с точки зрения направления эволюции

Если десять человек решают одну и ту же задачу интуитивно, то каждый из них получит своё собственное решение, отличное от других, и дай-то бог, чтобы хоть один из них угадал правильный ответ. Но те же десять человек получат совершенно одинаковый результат при решении задачи с помощью надёжного проверенного метода, опираясь на строгие правила логической выводимости. Именно по этой причине Декарт провозгласил: «Но гораздо лучше никогда не думать об отыскании истины какой бы то ни было вещи, чем делать это без метода… Под методом же я разумею достоверные и лёгкие правила, строго соблюдая которые человек никогда не примет ничего ложного за истинное».

Поскольку истинные решения, по определению, продлевают бытие, а ложные – его сокращают, то из десяти человек, делающих ставку на интуицию, только один выживет, а остальные девять погибнут. Логический анализ, несомненно, обеспечивает лучшие показатели в сравнении с интуицией: девять человек из десяти, руководствуясь проверенным методом, наверняка получат истинное решение, и только, быть может, один из них погибнет, да и то лишь потому, что по какой-либо причине допустит ошибку, отклонившись от законов правильного мышления, т.е. от логики.

Это верно, что плохая теория даёт плохой результат. Но теория по крайней мере гарантирует этот результат. Что касается интуиции, то она не гарантирует ничего, предлагая решение, которое не состоит в осознаваемой связи ни с какой другой существенной информацией. Мы не знаем ни той причины, по которой интуитивное решение истинно, ни той причины, по которой интуитивное решение ложно. Здесь всецело царствует случай. Одно и то же – угадать решение или выбрать его по случайному выпадению решки или орла. Вот почему вероятность выживания неизмеримо выше в случае использования пусть и не совсем удовлетворительного, но всё же проверенного метода, нежели при опоре на интуицию. Поэтому-то она вызывает падёж среди олигархов 90%. Логика же даже в худшем своём применении обеспечивает лишь 10% провалов, а в перспективе даёт все 100% успеха и выживания.

Подсознание неслучайно называется именно подсознанием, а не надсознанием, ибо логика находится на более высокой ступени прогресса, позволяя контролировать и исправлять ошибки там, где интуиция их не замечает. Что касается сверхсознания, к которому апеллировал (Е), то здесь необходимо принимать во внимание, что прийти к нему не удастся, не достигнув сначала полного совершенства в логике. В соответствии с законами непрерывности, нельзя перепрыгнуть совершенно необходимые этапы развития – из подсознания прямо в сверхсознание минуя само сознание, как невозможно, скажем, из инфузории в одно мгновение получить человека разумного, минуя все промежуточные фазы развития живой материи.

Есть здесь ещё одна непростая проблема, которая нуждается в разрешении. Ссылаясь на плохо представляемое сегодня «сверхсознание», придётся прежде дать разъяснение: действительно ли сверхсознание является частным проявлением именно сознания, а не какого-либо совершенно иного неизвестного пока нам функционального органа? Ведь нетрудно предвидеть, что если подобным органом и в самом деле будет в будущем оснащён человек, то предназначение этого органа должно состоять в том, чтобы контролировать логику и сознание, подобно тому как в настоящее время сознание и логика контролируют чувственные впечатления и программы инстинктов. И тогда сверхсознание, которым столь непринуждённо манипулирует современная философия, представляет собой, строго говоря, не сознание, т.е. не А, а не-А, т.е. нечто не являющееся сознанием. Точно так же и чувственный аппарат, снабжающий нас данными о внешнем мире, не совпадает в принципе ни с аппаратом логического мышления, перерабатывающим эти данные, ни с сознанием, контролирующим мышление, хотя и то, и другое, и третье, как известно, находит своё место где-то в головном мозге и его функциях.

Короче говоря, мы должны ясно отдавать себе отчёт в том, что задача нынешнего этапа человеческого развития состоит в том, чтобы наполнить до отказа всеми необходимыми знаниями верхний ящик, изображённый на рисунке 1, который является сегодня единственной альтернативой нижнему, чёрному ящику, содержимое которого пока никому неведомо. Любые иные хитроумные способы, предлагаемые в качестве обходного пути в надежде безо всяких усилий открыть истину, непосредственно воспринимая её от некоего мифического сверхразума, не приведут к успеху. Всё равно придётся возвращаться к исходному пункту и начинать весь путь заново. Природу перехитрить не удастся. Познания без усилий не бывает, истина не открывается по мановению волшебной палочки.

Паскаль в своих «Мыслях» заметил эту проблему: «Если бы наставлять нас был способен один только разум, тогда пусть Бог даст, напротив, чтобы мы в нём вовсе не имели нужды и познавали бы все предметы инстинктом и чувством. Но природа отказала нам в этом благе; напротив, она даёт нам весьма мало познаний такого рода, а все остальные могут достигаться лишь рассуждениями».

Если у человека есть два варианта решения проблемы – один с помощью логического метода, путём рассуждений, а второй с помощью интуиции, или, по словам Паскаля, «инстинктом и чувством», то к какому варианту обратится здравомыслящий человек? Надо ли рисковать, пытаясь угадать результат, или же лучше воспользоваться алгоритмом, дающим неизмеримо более высокую вероятность верного ответа?

Как бы то ни было, невозможно сформировать теоретическую модель, опираясь сразу на две взаимоисключающие методики. Поэтому нам предстоит наконец определиться – либо мы отказываемся во всём полагаться на логику, если интуиция нам подсказывает иные решения, либо мы всегда опираемся только на законы логического анализа.

Подчеркнём эту мысль на американский манер, подразумевая в конце её три восклицательных знака.

Невозможно одну часть фирмы построить по одной теории, а вторую часть той же фирмы построить по другой теории. Либо эти теории должны быть частными случаями некоего единого и более общего метода, либо такая фирма неминуемо распадётся на две указанные части точно по линии теоретического разлома.

На двери платоновской Академии красовалась надпись: «Да не войдёт сюда не знающий геометрии». Зачем это надо было Платону? Не затем ли, чтобы на прочном математическом фундаменте основать своё философское учение?

Нечто подобное платоновскому требованию выдвигал позднее Гоббс: «бесполезно изучать философию природы, не начав с изучения геометрии, и те, кто пишет или спорит о философии природы без знания геометрии, только даром отнимает время у своих читателей или слушателей». Почему он такое сказал? Не потому ли, что философия основана на логике? Не потому ли, что логике философам надо учиться у математиков?

Рафаэль Эглин, ученик Джордано Бруно, весной 1595 года в предисловии к трактату своего учителя «Свод метафизических терминов» называет логику наставницей философии. Роджер Бэкон с чувством восклицал: «Было бы лучше сжечь сочинения Аристотеля и начать всё сызнова, чем принимать его выводы без проверки». Спиноза называл свой метод философских исследований геометрическим методом. Абеляр в христианстве, Аверроэс в мусульманстве, Маймонид в иудействе – придерживались убеждения, что сила веры прямо пропорциональна логическому осмыслению содержания вероучения. Что стоит за этими жизненными позициями? Разве не признание ведущей роли логики в процессе человеческого познания, включая веру в своё божественное происхождение?

Где угодно можно прочитать: философу N удалось опровергнуть философа L. Как ему это удалось? Очень просто. N сказал: «Философ L не прав». Этот метод доказательства, за неимением лучшего, широко практикуется в той философии, которая отвергает роль и значение логики в общечеловеческом процессе познания и делает ставку на интуицию. Вряд ли такая методика продержится долго. Поэтому у интуиции остаётся лишь одна область применения – там, где логика пока не достигла своего совершенства настолько, чтобы полностью подчинить себе порядок вещей. И эта область, остающаяся пока непознанной, со временем всё более уменьшается.

Что касается упрёков, выдвигаемых против логики, в том, что она-де «ломает тонкие связи», то на это можно со всей ответственностью возразить: логика не ломает связи! Ибо как можно сломать то, чего нет? Логика не только не ломает связи, но она их ищет и устанавливает! Причём не только толстые, но и тонкие. Словом, все те связи, которые определяют полную совокупность границ между различными объектами, системами, идеями и телами. Речь, конечно, идёт о логике дихотомической, предельно-категорической.

Не будем, впрочем, забывать, что эта логика всегда находится в стадии становления.