Эргали Гер. БЕЛОРУССКОЕ ЗЕРКАЛО: Записки нелегала
Предисловие и Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Глава четвертая
Глава пятая
Глава шестая
Глава седьмая




Эргали Гер


Белорусское зеркало

Записки нелегала



Глава восьмая. Пустынки

       На другой день отправились в Пустынский монастырь, расположенный километрах в восьми от Мстиславля, в полутора километрах от российской границы. По обе стороны укатанного шоссе - отрады контрабандистов - тянулся девственный сосновый бор вперемежку с заброшенными полями; обочины сторожили аисты, провожавшие наш старенький "Ауди" высокомерными взглядами, а в небе парили то ли коршуны, то ли кречеты, здоровенные хищные птицы сильно побольше ястребков. И ни души - настоящая пустынь, грибово-ягодный заповедник, благодать измученным городским душам.
       Сам монастырь являет собой могучие живописные развалины, поросшие березками да осинами. Впрочем, аккуратные огородики, отреставрированные хозяйственные пристройки свидетельствуют, что духовная жизнь обители поддерживается не одними молитвами. Немногочисленные паломники охотно плещутся в крытой купели, воздвигнутой над святым источником - здесь, по преданию, в 1380 году (в год Куликовской битвы) мстиславскому князю Семёну-Лугвену была явлена икона Успения Божьей матери. Благодарный князь, не мешкая, тут же основал Пустынский Успенский монастырь.
       В часовенке над купелью благодать и прохлада, однако вредный Пушкин сходу определил, что циркуляция воды в купели устроена не совсем грамотно. В общем, на водные процедуры мы не отважились.
       Между прочим, тот еще был литовец оный Лугвений. Сын Великого князя Ольгерда и Марии Витебской, нареченный по крещении Симеоном, он был женат первым браком на дочери Дмитрия Донского, тоже Марии. Тринадцатилетним отроком участвовал в грандиозном сражении с татарами у Синих Вод, случившемся за семнадцать лет до Куликовской битвы - первом большом сражении, в котором татары были разгромлены наголову. Победа у Синих Вод отдала во власть Ольгерда Киевские земли, Подолию и Волынь. На двести лет они вошли в состав Великого Княжества Литовского, и лишь после Люблинской Унии, когда само место битвы забылось и потерялось, были бесчестно отторгнуты у Литвы польской Короной.
       Сам Семён-Лугвен вместе с отцом трижды ходил на Москву (добыв себе в результате невесту). В 1386 году, воспользовавшись его отъездом на свадьбу брата - великого князя Литовского Ягайлы и польской королевны Ядвиги - князья Святослав Иванович Смоленский, Василий Иванович Вяземский и Андрей Ольгердович Полоцкий (ещё один родной братец) обложили Мстиславль. Однако взять не успели: вовремя обернувшийся Семён разгромил на берегу Вихры русское войско, Святослав и Василий погибли в битве. Двадцать лет спустя, в битве при Грюнвальде, Семён-Лугвен возглавляет объединенные русские полки - Смоленскую, Полоцкую, Витебскую и Мстиславскую хоругви. Говорят, именно они сдержали главный удар крестоносцев, пока Витовт наводил порядок в рядах смешавшейся литовской и татарской конницы; впрочем, у победы много отцов, это было известно еще до Грюнвальда.
       Бог даровал Семёну-Лугвену долгую жизнь - он родился в 1350 году, а преставился в 1430-ом, - из них почти пятьдесят лет держал Мстиславль, защищал от немцев Псков и Великий Новгород, от шведов - Корелу, от татар - Киев. От него пошли князья Мстиславские - род, благородством не уступавший великокняжеским династиям Литвы и Руси. Он строил православные храмы, обустраивал города, оставив по себе грамоты, написанные на чистейшем русском языке, без характерного для последующих времен наплыва полонизмов. В общем, правильный был литовец - настоящий русский князь, ратный трудяга.
       Почему я так подробно пишу об этом князе, почившем почти шестьсот лет назад? Да потому, что в Мстиславле прошлое обступает со всех сторон, настойчиво подталкивая к мысли, что времени нет. На развалинах древнего монастыря, где жизнь едва-едва теплится, я вспомнил замечательные слова Огюста Конта: "Человечество состоит из живых и мертвых. Мертвых больше". Я нашел их в сборнике русской публицистики начала прошлого века (тогдашние публицисты еще читали Конта), к ним прилагался следующий комментарий: "Точно так же в каждую данную минуту из живых и мертвых состоит народ. Мертвых больше". (См.: Д. Муретов, "О понятии народности"; Русская мысль, 1916 г.) Эта поразительная в своей простоте и глубине истина почему-то недоступна нашим сегодняшним правителям. А здесь, в Мстиславле, об этом знает даже трава.
       От ощущения, что за каждым из нас стоит вереница предков, строгими мертвыми глазами следящая за нашими деяниями и недеяниями, в Мстиславле избавиться невозможно. Православный русский князь Семён-Лугвен Ольгердович холодным взглядом буравит мне спину, словно хочет что-то сказать - и не может. И я не могу говорить за него, потому как не вправе.
       Только за себя.
       Почему я считаю его своим? Не только потому, что для меня, как и для князя Семёна, свои не только русские, но и литовцы. Не только поэтому. И не только потому, что князья Литовской Руси во времена Семёна-Лугвена имели больше оснований считаться солью земли Русской, нежели князья московские, тверские или рязанские. Они, во всяком случае, не платили "выхода" в Орду и не именовали себя "холопами" ордынского хана. Их Русь была Белой, нестоптанной татарами и непоруганной (тогдашнее понятие Белой Руси включало в себя территорию современной Белоруссии и обширные псковско-новгородские земли). Язык был один, вера - одна, а литовская подноготная ничем не отличалась от той же варяжской. Иноплеменность Гедиминовичей была того же мифического свойства, что и иноплеменность Рюриковичей. Но даже не в этом суть.
       У нас одна земля, единая и неделимая. По ней венозными артериями текут Днепр, Двина, Волхов и Волга. Её освящают Софийские храмы Киева, Полоцка, Новгорода. Её разделяют границы - столь же нелепые, какими видятся из нашего далека границы древнерусских княжеств. Ладно, пусть будут границы. Пусть наши политики бодаются друг с другом, как бодались Семён Ольгердович с Андреем Ольгердовичем (герой Грюнвальда с героем Куликовской битвы). Нехай соревнуются, кто из них лучше правит - это для простого народа даже полезно. Но нельзя про Софию Киевскую говорить "моё", а про Софию Полоцкую или Новгородскую - "чужое". Так не получается верить в Софию, потому что она одна. Нельзя быть в Киеве верующим, а в Новгороде атеистом - точно так же нельзя любить Россию в ущерб Белоруссии или Украину в ущерб России. Не надо разрывать нам сердца. У нас одно небо, одна история, одни и те же дорогие сердцу могилы.
       Вот такие эпические мысли приходят на развалинах Пустынского монастыря.
       Пройдя под высоченной, окруженной строительными лесами надвратной колокольней, мы вернулись к машине. Я спросил, нельзя ли заехать на минутку в Россию, подышать воздухом родины. Пушкин подозрительно оживился и сказал: "Отчего же нельзя, очень даже можно. Поехали, Саша, покажем ему Россию!". Метров через восемьсот шоссе как обрезало, а вместе с ним обрезало лес - вдаль уходили поля с редкими перелесками, а впереди лежал разбитый, весь в ухабах проселок. Одолев вперевалочку один ухаб и другой, машина заскрежетала днищем и встала.
       - Всё, - сказал Саша. - Дальше не проедем.
       - А дальше не обязательно, - сказал Пушкин и обернулся ко мне. - Дыши!
       Мы вышли подышать. Позади нас, на обочине шоссе, красовался пограничный знак с надписью "Республика Беларусь". Впереди, сбоку от проселка, стоял такой же столбик, но без таблички - надо полагать, спёрли на сувениры. Даже мне, матерому контрабандисту, не доводилось видеть таких безлюдных, диких - и вместе с тем зримых! - переходов границы. Барташевич с выражением на лице разворачивался. Мы погрузились в машину, дотянули до шоссе и облегченно вздохнули.
       Земля у нас, может, и одна, но вот дороги - разные. Это точно.


Следующая глава