Большой, но очень интересный рассказ.

С самого утра день не ладился. Длинная юбка, старательно стиравшаяся весь вечер, умудрилась не высохнуть, а на 20-denовых колготках, вчера казавшихся целыми, внезапно выявилась абсолютно не зашиваемая дырка. Спички кончились, а в холодильнике перегорела лампочка. Думаю, что потрепанно-невыспавшаяся девица в одном нижнем белье со стоматологическим фонариком в зубах и зажигалкой, заткнутой за лямку лифчика, смотрелась весьма странно. Единственным закономерным фактом явилось падение моего бутерброда не иначе как маслом вниз. Старательно убеждая себя в правильности данного высказывания «не поваляешь – не поешь» и попутно заливая мой витаминизированный бутерброд «стопроцентным зарядом бодрости2, я размышляла о предстоящем дне.
Сегодня проводы моего лучшего друга Пашки. Я раньше никогда не была на подобного рода мероприятиях, и мою светлую голову не посещали идеи о том, как вести себя в таких случаях. Единственное, что мне было известно, - необходимость поддержания обстановки сдержанной грусти с отчаянием в глазах. Начало назначили в час. Времени, как обычно, оставалось в обрез, а столько еще надо было успеть.
Мокрая юбка ломала все планы на счет запланированного вчера строгого костюма, который пришлось заменить на привычные потертые джинсы, черную майку и ботинки на тракторной подошве. Конечно, теперь я не могла произвести предполагаемого впечатления, зато чувствовала себя «комфортно и сухо» в прямом смысле этого выражения.
В результате всех этих непредвиденных обстоятельств и непредусмотренных приготовлений на троллейбус я опоздала. А выходя из автобуса, наступила прямо в лужу.

Я вошла в зал, в глаза сразу бросился Лешка: угрюмый, мрачный, одинокий. Он даже сейчас умудрился не расставаться с наушниками. Плеер был его неизменным атрибутом:
- Привет … Лешка! Ты что нюни-то распустил? – с трудом удерживаясь от желания сжать его в костодробительных объятиях, с порога затороторила я. – Он же сам про это любил рассказывать, помнишь? Как однажды…
- Помню, прервал он мою бессвязную речь. – Только вот не думал, что он так скоро соберется. Кинул меня одного. Хотя он и раньше так делал…
- Скажешь тоже, это другое… И потом, ты не совсем один остался
Лешка только усмехнулся. Я поежилась:
- Не знаю, как себя вести…
- Побольше скорби, - коротко ответил он. – Вон, кстати, его мать и Катька. Как он мог…
- … с ней так поступить, - закончила я. Левая моя бровь поползла вверх от возмущения. – Поверь, она большего не заслуживает, естественно тяжело, когда парень бросает тебя вот так, с этим нельзя не согласиться, но для нее это не стало неожиданностью. Это должно было закончиться так или иначе… Лешке, видимо, спорить не хотелось, поэтому он с укором покачал головой. Кажется, для него эта тема была полностью исчерпана.
Я оценивающе оглядела присутствующих в зале. Все они были одеты слишком вычурно. Все, кроме Лешки. На нем был его неизменный арийский прикид, основными составляющими которого были черные джинсы, черный балахон и серьга в ухе. Пашка, правда, выглядел весьма солидно и элегантно в черном фраке, белой рубашке и галстуке-бабочке. Я в первую очередь подошла к нему, виновнику всего этого сборища.
- Здравствуй, Пашка, давно не виделись, - поймала себя на том, что с трудом подбираю нужные слова. – Как ты? Было тебе охота собирать их всех, - я неопределенно махнула рукой. – Хотя, конечно, это опять все Катька устроила… Вон, кстати, и она… Извини…
Если честно, мое стремление пообщаться с Катькой вовсе не было вызвано большой к ней любовью, а тем, что мой словарный запас во время разговора с Павлом резко иссяк, так что, не дождавшись ответа, я решительно направилась к худосочной угловатой девице в странной набедренной повязке, старательно выдаваемой за юбку. Девица эта с трудом держалась на 12-сантиметровых каблуках, а при каждом резком движении коленки ее дрожали. Она выглядела немного озадаченной, но думаю, вся ее озадаченность сводилась к вопросу о том, как в данный момент устоять на ногах.
- Привет, - я чуть было по привычке не протянула руку, но вовремя одумалась, решив, что слишком усердное рукопожатие может стать роковым для Катькиных хиленьких пальчиков.
- Привет. – Катька сделала вид, что заметила меня только сейчас. При разговоре со мной в ее голосе всегда слышались раздражительные нотки. – А где твоя подруга?
Вопрос был не по теме.
- Не пригласили, - я, со своей стороны, старалась говорить как можно мягче.
- А кто тебя пригласил? – Она, кажется, тоже пыталась быть – со своей стороны – по крайней мере вежливой, но явно уступала мне в этом искусстве, и вопрос прозвучал примерно так: «А тебя-то вообще приглашали?». Она это почувствовала и как ни странно смутилась.
- Лешка… - повисла неловкая пауза, я поняла, что сейчас самое время делать ноги, делать быстро и правильно. – Ладно, я только хотела сказать, что мне очень жаль, что так получилось, мне его тоже будет не хватать.
Не знаю из каких телесериалов я понабралась этих заезжанных фраз (хотя внутренне обрадовалась своему умению в нужный момент найти нужные слова), даже не стала смотреть, как она на них отреагирует. Просто развернулась и ушла, предоставив Катьке возможность вернуться к вопросу об устойчивости. Я, если честно, устала от активной мыслительной деятельности и бессмысленных светских разговоров. Больше всего мне сейчас захотелось холодного пива, меньше всего – встретить удрученного собственной удрученностью Пашкиного родственничка, особенно его мать. Она как на зло внезапно появилась в трех метрах от меня: в помятом платье, с усталыми, заплаканными глазами. Видно было, что она не спала всю ночь, не смотря на усиленные попытки это скрыть – эти попытки явились неотъемлемым качеством абсолютно непонятной мне профессии туристического агента (Никогда не понимала, зачем человеку в течение нескольких часов рассказывать о том, что происходит в стране и махать у него пред носом буклетами с изображением местных достопримечательностей, когда он только и едет туда, чтобы на все это посмотреть.)
- Здравствуйте, - я постаралась как можно быстрей отвести взгляд. Она рассеянно осмотрелась и заметив меня, кивнула головой. Я поспешила пройти мимо.

Основное действие было в самом разгаре. Обстановка торжественного сожаления об уходящем поддерживалась постоянно. Все присутствующие – всевозможные родственники, друзья, приятели, однокурсники, знакомые, и все к тому прилагающиеся – собрались за длинным столом, утыканным кругленькими мисочками с мешаниной типа «салат» (очевидно, пик кулинарных способностей Катьки) и высокими до блеска надраенными фужерами, в которых плескалось сомнительного вида содержимое со странными названиями, начиная от пролетарского «Рябинка»и заканчивая таинственным «Смирновым» с двумя «ф» на конце. Вот только пива здесь не было, этот факт привел меня в окончательно подавленное состояние. Я пристроилась рядом с Лешкой (сомневаюсь, что его подавленность была вызвана отсутствием пива на столе, тем не менее, смотрелся он ничуть не лучше меня). Какой-то мужик в бледно-голубой рубашке и мерзком галстуке в тонкую косую полосочку неловко привстал, прокашлялся, стараясь привлечь к себе внимание окружающих. Он взял в руки один из фужеров и сжал так крепко, что костяшки его пухловатых пальцев побледнели.
- Простите, даже не знаю с чего начать, - начал он, его звучный без свойственной пожилому человеку хрипотцы голос разносился по всему залу. – Дело в том что события последних дней выбили меня из привычной жизненной колеи. – Сидящие за столом с пониманием синхронно закивали головами. – Мы собрались здесь сегодня, чтобы проводить Павла. Мы все хорошо знаем его… я помню, как донажды…
Я настолько увлеклась монотонностью его голоса, что абсолютно перестала различать слова, их смысл доносился как бы издалека. Большинство гостей сидели вперившись взглядом либо в полосочки на галстуке говорящего, либо в дно собственного бокала. Я смотрела на Пашку. Меня поразила неестественная бледность его лица, я пристально вглядывалась в каждую знакомую черту (я еще в детстве любила наблюдать за Пашкиными жестами, особенно когда он, распыляясь, начинал горячо что-нибудь доказывать, это все равно заканчивалось примерно так: на подходе к кульминационному моменту его философических изъяснений мы с моей подругой переглядывались и закатывались в приступе истерического смеха, длившегося не менее трех минут). Уголки его губ медленно поползли вверх. И я заметила, что Пашка расплылся в едва заметной самодовольной улыбке.
- …тогда я понял, что Павел – серьезный, надежный парень, на которого всегда можно положиться, и вот сегодня мы прощаемся с ним…
- ты только посмотри на него, - я ткнула сидящего рядом Лешку в бок. – Ему тут дифирамбы поют, а он еще и улыбается.
- Кто? – не понял Лешка.
- Ну не я же! Пашка, конечно.
Лешкины глаза расширились от удивления. Он перевел взгляд сначала на Пашку, потом на меня и снова на Пашку.
- Извини, но это не смешно, и если ты таким образом пытаешься меня подбодрить, то это не самый лучший вариант. Со мной-то все нормально, но ты, если честно, начинаешь меня беспокоить... Я так и знал, что тебе не следовало сюда приходить, Кира меня предупреждала, а я как обычно, понадеялся на себя, не послушал ее… - Я все ждала, когда же он, наконец, закончит свою тираду. Я вообще не понимала. Чего это он взъелся на меня. Я ведь всего лишь сказала, что Пашка наглым образом ухмыляется, в то время как остальные буквально тают от горя.
- Тебе, наверное, лучше пойти домой, - выдохнул Лешка единственно правильную мысль, к которой собственно я и сводила весь его монолог. Его предложение было откровенным хамством, с родни сообщению об увольнении прибыльного места только затем, чтобы отдохнуть. С полминуты мы сидели просто тупо уставившись друг на друга. В торце стола послышалось два женских всхлипа в унисон.
- Итак, я поднимаю этот бокал, - толстячок в голубой рубашке кивнул на Лешку, - за авторитетного ученика, нежно любимого (мне это словосочетание показалось довольно глупым, но я подумала, что если сейчас вскочу и начну разглагольствовать на тему речевых ошибок, меня могут неправильно понять), - он намеренно взглянул на Катьку, окончательно запутавшуюся в собственных волосах , - и, наконец, за любящего сына… Всхлипы в торце стола перешли в безудержные рыдания. Пашкина мать плакала, уткнувшись лицом в близсидящую родственницу.
- Так тебя проводить? – Лешка первым вышел из коматозного состояния.
- Да нет, спасибо, я уж как-нибудь сама…
Я тихонько встала из-за стола и, оставив Лешку наедине с салатом из крабовых палочек, вышла на улицу. Настроение было испорчено окончательно. Машинально нащупав в кармане джинсов давно забытую пачку красного Marlboro, я достала сигарету и закурила. Слегка накрапывал мерзкий октябрьский дождик, в воздухе пахло гниющими осенними листьями и веяло промозглостью. Я стояла, уставившись в серое свинцовое небо, всей тяжестью навалившееся на город. «Любящий сын»…Какой, к черту, любящий, если вдруг уходит вот так, не спросив?! Какой, к черту, «верный друг», когда оставляет после себя только подругу-психопатку, которая даже полчаса не может провести в обществе? Я с головой ушла в самокритику и воспоминания… А я? Ты обо мне подумал, Паша? Как же я буду без тебя? Ты редко вспоминал обо мне, но я тебя не забывала, понимаешь? Вот и теперь ты не вспомнил, не позвал попрощаться. А может не хотел прощаться со мной? Я пошла по направлению к метро, ветер дул в спину, одолевали тяжелые мысли. А я только сейчас осознала всю боль потери, горечь утраты. Только теперь поняла, что больше никогда не увижу этих серых теплых глаз, не услышу его голоса, мне даже никогда больше не придется улавливать ту самую самодовольную улыбку, я только что почувствовало, как мне тяжело будет без него – без моего друга Пашки. И никто не сможет мне заменить его: ни Лешка, ни Кира… А я даже попрощаться с ним толком не сумела. Но в этом нет ни моей, ни чьей-либо еще вины. Я просто не знала, как нужно вести себя на похоронах своего лучшего друга...