Свои, Посторонние, глава 3

3. Билет на пароход

Держитесь. Сейчас я предъявлю образец ненадежности памяти, воспоминаний и, вероятно, всей письменной истории. Я честно пытаюсь рассказывать правду. Однако факт состоит в том, – после того, как я остановился и подумал – что я даже никогда не спрашивал Маму, соглашаться ли на эту работу. Она произвела этот афоризм совсем в другое время. Несколько лет назад мы все были в горном Карибском отеле – я с женой, дети и Мама. Грубо нарушив режим секретности, моя сестра, Ли, проинформировала о моих планах на отпуск Маму, и она тут же позвонила и напросилась к нам.

В этот день на этом Карибском острове был ливень, влажный шторм, потоп. Мы беспокоились, что это может быть ураган. Однако, обычно мы в это время ходили на купаться, и моя мать хотела, чтобы я отвез ее на пляж. Она утверждала, что это просто короткий дождик, который сейчас кончится. Жена и дети думали, что покидать дом в такую завывающую бурю – это безумие, но мне было проще поехать, рискуя, что наводнение смоет нас в море, чем спорить с Мамой. Так мы с Мамой и сползали через каскады мутной воды по извилистым горным дорогам во взятом напрокат Вольво, трясясь в своих купальных костюмах. Густой дождь стучал в это время по автомобилю, как будто это был град. Как только мы приехали на берег, облака расступились, и Карибское солнце заблистало на лазурном небосклоне. Мама доковыляла до мягких волн безлюдного пляжа, села на солнышке в пене от прибоя и стала, как ребенок хлопать по воде ногами и руками. «Мир принадлежит тем, кто не трусит, а делает»,- сказала она. Она уже стала слишком стара, толста и неуклюжа, чтобы плавать. Может быть, я вспомнил об этих словах через несколько лет, после телефонного звонка, который привел к этой работе. Не знаю.

Как бы то ни было, для нее было совсем не просто поехать в Америку. Где взять деньги на билет? Большинство раввинов в России были нищими. То, как моя мать получила этот билет, расскажет вам кое-что о Маме, о российских евреях, из которых я происхожу и больше всего о моем деде, который под именем Зейде сыграет весьма важную роль в этих хрониках. Мама должна скоро пропасть из этой истории, чем скорее - тем лучше. Она, как обычно, невозможно высовывается.

В те времена, когда умирал раввин, его кафедра, по обычаю, переходила к его сыну или зятю. Здесь, в Goldena Medina, где храм обычно подписывает с раввином контракт на пятизначную сумму, вместе с домом и автомобилем и разнообразными привилегиями, естественно, правление интервьюирует и нанимает, кого захочет, после того предыдущий раввин умрет или уволится. Тут сугубо деловые отношения, как будто нанимается футбольный тренер. Ничего подобного не было в Минске. Женившись на Маминой матери, мой дед закрепил свои права на одну из лучших кафедр в Минске, Романоверскую Синагогу. Это место занимал выдающийся раввин Израель Давид Мозессон, а так как ни один из его двух сынов не был раввином, то Зейде стал первым в очереди на этот пост.

Этот ребе Израель Давид, прадед, в честь которого я назван, был человеком науки. Он написал книгу под названием Мигдал Довид, то есть Башня Давидова, суперсуперкомментарий на Уста Мудреца, суперкомментарий на комментарий Раши на Тору. Не то чтобы легкое чтиво, но уважаемая раббиническая работа, изданная на деньги ребе Израеля тиражом в 700 экземпляров. Мама привезла копию в Америку, как доказательство своей высокой родословной. Эта книга до сих пор у меня. Все страницы стали коричневыми и хрупкими от прошедших десятилетий, но все еще читаемы. Я листал эту книгу, и это прекрасный материал для тех, кого интересуют тонкости Торы.

Ребе Израель Давид обычно спал четыре часа, посвящая остаток ночи своим исследованиям, но когда он писал свой суперсуперкомментарий, то сократил себе дозволенный сон до двух часов. Тут он перестарался. Ко времени свадьбы дочери он был так ужасно слаб, что им пришлось нести его на эту церемонию. Поэтому, если хладнокровно смотреть на вещи, все выглядело очень удачно для Зейде. Однако, поток восхищенных откликов от образованной публики на Башню Давидову восстановил здоровье тестя до цветущего и весьма разочаровывающего состояния, и Зейде пришлось вернуться в великую Воложинскую Ешиву, что бы продолжить занятия и ждать. Жены молодых раввинов в России должны были рассчитывать на подобную благочестивую разлуку, иногда на годы, пока их мужья ожидали, чтобы Ангел Смерти принес им постоянную работу.

Про мамину маму я знаю только одно: как она вышла замуж за Зейде. Однажды в шаббат, когда бедный молодой студент Зейде проезжал через Минск, он остановился в доме ребе Израеля Давида. Моей прародительнице он очень понравился, и она дала ему об этом знать, хотя такая прямота неприлична для дочери раввина, но так уж случилось. Зейде не был подходящей партией для дочери «Башни Давидовой», как часто звали ребе Израеля Давида. Хотя и блестящий талмудист, Зейде был нищ как сокол, сын простых шинкарей, которые не смогли бы найти и двух рублей, чтобы потереть друг о друга. Однако у моей бабушки должно быть было что-то от мамы, поскольку одна породила другую, и нервный сват пошел с предложением от Зейде к «Башне Давидовой». Гром и молния были ему ответом. Ребе Израель отказывал по высоким соображениям, настаивая, что Зейде плохо знает еврейский кодекс законов, Шулхан Арух.

Из покинутого дома на Романовской улице в Минске, через пропасть длиной почти в сто лет, через моря и континенты, доносится победный ответ моей бабушки своему августейшему отцу: «Ну и что? Что я, по-твоему, должна выйти замуж за Шулхан Арух?»

Рожая Маму, это отважная тень умирает. Ее ответ вошел в семейную легенду, как главное свидетельство, что она когда-то жила. Этого достаточно, чтобы ее оживить для меня и, возможно, для читателя. Ее имя было Ли Мирьям, «Лайя Мира». Моя сестра Ли, с которую вы познакомитесь, когда для этого подойдет время, носит ее имя, как оно звучит на идиш.

Но мы все еще не отправили Маму из Минска. Мы ведем речь о двухстах рублях для обязательной шифскарты, билета на корабль, но где же Зейде найдет такую кучу денег?
Зейде вошел в мою жизнь, как твердоскулый седой патриарх на седьмом десятке, но не таков был Зейде времен Минска, который женился на одной дочери раввина, а затем на другой - только лучшее подходит Зейде - и все это без долгого ожидания вдовцом. Он был тогда дородный коричневобородый крепыш и, как рассказала мне моя тетя Софья, его любовь к жизни отнюдь не потускнела от длительного погружения в Талмуд. Он хотел, очевидно, чтобы в доме была женщина, и поэтому женился на дочери койдановского раввина, почему бы и нет? Я никогда не слышал, чтобы Зейде сказал хоть слово против этой мачехи. Он даже – я думаю – иногда говорил о ней с тоской, но только, уж точно, когда Мамы не было не рядом. Итак, о двухстах рублях.


Я уверен, что жениться на двух дочерях раввинов было неглупо, Зейде получил права на две кафедры. Это звучит прекрасно, но иногда слишком хорошо – это тоже плохо. Когда великая «Башня Давидова» в сравнительно молодом возрасте умерла, и Зейде помчался в Минск, чтобы воспользоваться с подобающим огорчением своей удачей, он наткнулся на препятствие по имени ребе Янкель.

Ребе Янкель много лет был помощником раввина. Вы должны понять иерархическую систему в религии Старого Света. Знаменитость подобная «Башне Давидовой» отслужит две службы в год и выскажет мнение по особенно запутанным юридическим вопросам. В остальное мнение он придает блеск общине просто своим почтенным присутствием, пока помощник раввина ведет дела, учит мужчин Талмуду, решает за домохозяек кошерны ли цыплята или нет и тому подобное. Настоящий раввин в это время занимается наукой, молится, медитирует и пишет книги. Поэтому ребе Янкель приобрел сторонников, и его фракция хотела, чтобы он занял вакантный пост. Фракция Янкеля выдвигала довод, что Зейде как зять койдановского раввина стоит в очереди за той кафедрой, не правда ли?

Да, вполне резонно, и у Зейде были вполне реальные проблемы, но на его руках был туз – то есть Мама. Мама была любимицей всей синагоги, ее обожали за ее ум и красоту, как она нам объясняла – и Мамина фракция поднялась на войну с фракцией ребе Янкеля. Когда дым над бранным полем рассеялся, у Романоверской Синагоги стало два раввина, сидящих на двух почетных креслах у восточной стены. Две общины под одной крышей! Кажется невероятным, но так уж оно получилось, и это продолжалось годами.

Затем умер койдановский раввин.

Я думаю, что Зейде побежал бы за койдановской кафедрой, но он снова натолкнулся на препятствие. То, что связано с зарабатыванием на жизнь, редко шло гладко у российских евреев – большинство были слишком голодные, бедные и отчаявшиеся. Здесь препятствием был другой зять, местный койдановец, который хотел занять вакантное место. Зейде, несомненно, имел больше прав. Однако он был пришлый, и у него уже была кафедра – или, точнее, полкафедры - в Минске. Такой довод выдвигала анти-Зейдевская фракция в Койданове. Его права на две кафедры фактически привели к тому, что он болтался посередине.

После ужасных споров койдановцы предложили Зейде двести рублей – серьезная сумма в те времена, поймите меня правильно – за то, чтобы остался в Минске и обо всем забыл. Так решила судьба, что это предложение поступило в разгар кризиса из-за плойки. Зейде уже выслушал ультиматум от своей жены относительно сумасшедшей падчерицы, которая покушалась на ее убийство. Формула ультиматума знакома многим языкам в разных контекстах: « Или она - или я».

Однако просто услать Маму куда-нибудь было бы недостаточно. Мама имела влияние в минской синагоге, и, подобно Самсону, смогла бы обрушить все зейдевское сооружение, просто чтобы похоронить мачеху под обломками. Однако Мама сказала: хорошо, да, она согласилась бы покинуть Минск, если бы она смогла поехать в Америку. Поэтому Зейде взял койдановские деньги, купил Маме билет на пароход и согласился с мыслью, что будет до конца своих дней пасти только половину паствы, поскольку ребе Янкель был молод и здоров как верблюд.

В утро ее отъезда, согласно моей матери, все были полны сентиментальных сожалений. Соседи и прихожане синагоги собрались, чтобы увидеть сенсационный отъезд одинокой девочки-подростка в Америку. При наличии зрителей Мама их редко разочаровывает. Выходя из дверей после прощальных объятий, - так она рассказывает мне – она повернулась и, сквозь текущие ручьем слезы, завыла: «В последний раз я пересекаю порог отчего дома» И так, посреди стенаний наблюдающих ее драматический выход, полностью заимствованный из еврейского театра на идиш, она вскарабкалась на телегу, ожидающую чтобы повезти ее на станцию Брест-Литовск и отправилась в Goldena Medina.

Это, однако, не был последний раз, когда она пересекла этот порог. Никто не сможет заставить замолчать мою мать, ни за какие двести рублей. Койданов и Зейде увидят ее снова.

начало дальше