Inside, Outside ch4

4. Дядя Хаймэн

Теперь как уехал из Минска отец.

Еврейский Минск ни в коей мере не был подвижным обществом. Моя мать и отец выросли за несколько улиц друг от друга, но никогда не встречались. Как смогли бы они? Она была внучка раввина большой Романоверской Синагоги, он был сыном скромного церковного сторожа – шаммаса – из маленькой Солдатской Синагоги на Николаевском Холме. Нет, им надо было оторваться от корней, пересечь океан и встретится на другом континенте, для того чтобы породить нашего героя И. Дэвида Гудкинда.

В данный момент я хотел бы ненадолго обратить внимание на кое-кого еще - младшего брата отца дядю Хаймэна. Я не буду пересказывать дядину повесть про льдину, дающую идею о ранних Папиных мечтах об Америке. Дядя расскажет ее лучше, чем я. Дяде Хаймэну надо было бы стать писателем, а не бизнесменом. Таланты многих российских евреев были раздавлены бедностью или царскими законами, закрывшими для евреев университеты, многие профессии, большие города и даже огромную часть страны. Может быть поэтому, мы – их потомки, свободные в Goldena Medina, склонны становиться сверхуспешными жизнелюбами. Но это проходит за одно поколение. Наши дети, американские как яблочный пирог, демонстрирует здоровую и успокаивающую наклонность посылать все к черту.

Дядя Хаймэн начертал свое свидетельство в весьма старом возрасте, незадолго до смерти. Я когда-то попросил дядю записать его воспоминания, но до недавнего времени не знал, что он действительно начал их. На его похоронах ни тетя Софья, ни мой кузен Гарольд ничего про них не сказали. Тетя Софья была слишком потрясена и заплакана, да и кузен Гарольд был тоже в плохой форме. Не от горя, совсем нет. Гарольд умеет держать себя в руках, он психоаналитик, нашедший золотую жилу в неуравновешенных подростках. Не так уж многое может его расстроить, но с телом дяди Хаймэна ему пришлось нелегко.

Судите сами. Дядя Хаймэн умер в Майями, а вся семья жила к северу или вокруг Нью-Йорка. Дядя Хаймэн и тетя Софья купили шестьдесят лет назад участок на кладбище в Квинсе, поэтому кузену Гарольду пришлось вылететь в Майями из своего Скарсдэйла, чтобы привезти тело дяди Хаймэна в Квинс. Дело было в феврале. Погода была ужасная. Гарольд долетел до Майями, но на пути обратно, с дядей Хаймэном в багажном отсеке самолета, снежная буря заставила их совершить посадку в Гринсборо, Северная Каролина. Закрытый аэропорт был весь занесен снегом. Здесь дядя Хаймэн просидел или, точнее, пролежал целых два дня. Дяде Хаймэну уже было все равно, но кузену Гарольду - еще нет. У него была на руках рыдающая восьмидесятилетняя матерь, согласная только на кошерную еду – которую нелегко достать в Гринсборском аэропорту – и бесконечные телефонные звонки то в похоронную контору, то родственникам, отменяющие похороны, и назначающие обратно, и опять их отменяющие. Также у Гарольда было несколько особенно неуравновешенных Скарсдэйловских подростков, которые часами разговаривали с ним. Его секретарша дала им номер телефона-автомата в Гринсборовском аэропорту, и Гарольд, если и отходил от телефонной будки, то только чтобы справить естественные надобности. Он смог убедить работников аэропорта приносить ему кофе,бутерброды, газеты и прочее, но не ночной горшок.

Короче, Гарольд прошел через настоящий кошмар и поэтому забыл про отрывок из воспоминаний дяди Хаймэна, которые нашел в адресованном мне конверте из плотной бумаги около смертного ложа дяди. Конверт свалили в чемодан, куда попало много дядиного барахла, включая старые книги на идиш, которые кузен Гарольд не умел читать и не стал бы читать, если бы смог; коллекцию пластинок на 78 оборотов в минуту с записями кантора Йоселе Розенблата, фотографию дяди Хаймэна в форме солдата первой мировой войны и огромную кучу программок из истсайдских идишских театров, которые, по мнению Гарольда, могут быть интересны какому-нибудь музею американской истории. Он пытается их продать. И вот поэтому, через пять лет, он просмотрел содержимое старого чемодана и нашел конверт. Так я обнаружил в почтовом ящике несколько лет назад конверт полный записей, сделанных трясущейся рукой на обратной стороне счетов, рекламных проспектах и разнокалиберных листках бумаг.

Я отложил его в сторону. Если бы не вчерашний дождь как из ведра, конверт мог бы потеряться или оказаться закопанным и плесневеть еще пять лет или до моей смерти. Но дождь шел, и я начал расчищать мой рабочий стол, наткнулся на рукопись дяди Хаймэна и прочел ее. Все что угодно, только бы не наводить порядок. Я, кстати, после того как прочел у дяди Хаймэна, как Папа катался на льдине, решил продолжить написание книги. Почему? Хорошо, попытаюсь объяснить. Старое утаенное знание выплыло на поверхность, и меня стукнула мысль – стукнула очень сильно – как я любил своего отца, насколько сильно он влиял на меня на поворотных точках моей судьбы и, тем не менее, насколько мало я о нем знаю. Мама все еще живет, и, в основном, последние дни только смешит меня; хотя тут помогает, что я живу в Джорджтауне, в трехстах милях от ее Центрального Парка. Недавно я ей по телефону сообщил, что пишу книгу. «Правильно» - сказала она: «Напиши обо мне». Когда рак свистнет, Мама.

Но дядя Хаймэн, вполне справедливо, говорит, что я никогда по настоящему не знал своего отца. Я думаю, что пытаюсь с помощью этой книги найти его. Подсказки – здесь, в моей памяти, и, поэтому на этих страницах я также беспорядочно вываливаю воспоминания, как потерявшие ключ от дома суетливо роются по карманам.

Итак, мы здесь, под холмом в пропавшем Минске из папиного детства, в этом еврейском мире восточной Европы, разрушенном как Карфаген. Итак, мы здесь, усвистываем на льдине по свежему брильянтовому снегу русской зимы, мимо солдатских казарм, мимо синагоги, прямо к реке, прямо к широкой проруби, вырезанной крестьянами во льду.

Дядя Хаймэн - Вам слово.

начало дальше