Глава 5

5. Ледяная плошка

Я не занимаюсь литературным трудом. Нижеследующее не является автобиографией…

Когда я открыл книгу своих воспоминаний, то обнаружил в нашей фамильной истории несколько замечательных страниц. Одно подобное происшествие оставило неизгладимое впечатление. Эта сцена стоит перед моими глазами, словно произошло вчера. Это случилось семьдесят лет тому назад…

В глубинах нашего сознания лежат неизгладимые впечатления, которые дремлют пока…

Подобным образом дядя Хаймэн возвращается к вступлению и пытается начать несколько раз. Он, в конце концов, начинает продвигаться вперед на обороте страниц вырванных из календаря. Вдохновение, очевидно, посетило его, когда под рукой не было другой бумаги, возможно, поздно ночью. Я представляю себе, как он сидит в халате в своей маленькой кухоньке в майамском кондоминиуме и исписывает вырванные календарные странички.

Одно замечание: дядя Хаймэн писал для читателей, которым известно, что благочестивые евреи не работают по субботам, не разводят огонь и не делают другие повседневные работы. Это предпосылка всего дядиного рассказа.


31 июля 1968 года я, в конце концов, начал то, что собирался записать много-много лет. Я начинаю во второй раз. Первый раз был больше чем пятнадцать лет назад. Поработав над этим некоторое время, я уничтожил все, что написал. Чем хоть кого-нибудь может сегодня это заинтересовать? В этом, так быстро меняющемся мире, жизни людей ушедших до нас, их привычки, их условия, их вера, наследие, которое они оставили нам, все, кажется, ушло в вечность, не заслужив никакого внимания, поскольку не приносит практической пользы в «новом мире», построенном на другом основании.

Но эти иллюзии «нового мира» начали лопаться как воздушные шарики, и прошлое встает перед нами. Я начинаю надеяться, что наступит день, когда кто-нибудь в семье захочет узнать о своих предках, их влиянии на следующее поколение, их достижениях. И вот пришел мой племянник Давид, и попросил написать мемуары. И поэтому я сейчас сижу, и их записываю.

Началом будет первое впечатление, которое мне запомнилось. Оно оставило неизгладимое впечатление. Я не помню ничего до этого времени. Мой отец когда-то нашел настоящую сокровищницу семейных записей, но, к общему сожалению, они были уничтожены, все эти люди ушли навсегда.

Действие происходит в середине зимы. Суббота. Поздний вечер, дом, где я был рожден и жил до моего отъезда с США в возрасте семнадцать лет от роду. Место действия - город Минск, Россия. Мой дом – это часть Солдатской Синагоги, просто кусок переднего фойе, разгороженного так, чтобы получилось жилье для шаммаса, моего отца.

К концу сентября в Минске льют холодные дожди, и температура падает. В середине октября дожди сменяются снегом. Земля замерзает, и снег больше не тает. Через несколько дней на земле лежит столько снега, что вместо колесного транспорта начинают использовать сани. Это превращение происходит быстро, почти в то же самое время каждый год. Потому что Минск находится в глубине континента, далеко от океана, даже от моря. Единственная вода в городе это узкая река, примерно сто футов поперек, но очень глубокая. В конце улицы, на которой стоит наша синагога, - очень длинный крутой обрыв. Обрыв заканчивается поперечной улицей и берегом реки.

Зимой река замерзает. Лед вырастает толщиной в фут и более. Крестьяне вырезают изо льда плошки и закладывают их, перекладывая соломой, в свои ледники, глубокие ямы в земле с маленькими избушками наверху. Там лед стоит все лето. Когда крестьяне заканчивают вырезать лед, всегда остается несколько плошек. Те мальчишки, у которых нет санок, используют вместо них эти плошки. Набравшись смелости, некоторые мальчишки даже съезжают со всего обрыва, через улицу и вниз к берегу реки. Это очень опасно, поскольку во льду чернеют вырезанные крестьянами проруби. Те мальчишки, которые это делают, - уже почти взрослые, и никогда не евреи, только иноверцы.

Сейчас я опишу наш дом, если его так можно назвать. Это просто комната, разделенная перегородкой, в которой занавеска играет роль двери. В меньшей половинке нет ни окон, ни мебели, кроме кровати, на которой спит Матушка. Остальные, даже иногда наш мой отец, спят в главной комнате на дверях снятых с петель и положенных между двух стульев. У матушки был перьевой матрас, остаток ее приданного, но остальные используют старые пальто или что-то подобное, чтобы смягчить жесткость голых досок. Не было водопровода и канализации. Воду брали из бочки при входе в синагогу, водонос заполнял бочку водой из реки, той же реки, в которой все купались, в которой стирали белье, и куда стекал дождь и растаявший снег со всех улиц Минска. Уборной во дворе пользовались все, даже прихожане.

Синагога была построена из бревен. Главное здание было оштукатурено, но стенами нашего жилья были просто бревна. У двух маленьких окон были двойные рамы, чтобы, сколько возможно, сберечь тепло. Сразу за дверью стояла большая печь, доходящая почти до потолка, в которой варили, пекли, и которой отапливали. Другой маленький очаг рядом давал дополнительное тепло зимой. Обе печки использовали одну трубу. Вместе они образовывали L-образную лежанку, на которой спали в холодную погоду или просто сидели, чтобы согреться.

В пятницу обе печки раскаляли почти докрасна. В этот вечер в доме было тепло даже самой холодной зимой, но уже к субботнему утру терялось первое тепло, а по мере того как проходил день, становилось все холоднее и холоднее. Можно было почувствовать тепло только, если прижаться спиной к печке, и то, это было не настоящее тепло, а просто теплые кирпичи.

Как я сказал, действие происходит в субботу вечером, в разгар зимы. Заходит солнце. Одинокая лампа, которая горит с пятницы, используя последние остатки керосина, дает едва заметный свет. Я один с матерью. Папа рядом, в синагоге полной молящихся и их детей. Мои братья тоже там играют со сверстниками. Я слишком мал, чтобы меня оставить одного, а, может быть, мне надоело играть. Поэтому, я дома, с матерью, возможно, мечтая, что шабот скоро закончится. Придет папа и скажет: «Гут вох», хорошая неделя. Он достанет свечу хавдалы, и зажжет ее, и разрешит мне ее подержать. (Я всегда любил смотреть, как вспыхивает огонь хавдалы, пытаясь осветить весь темный дом.) Он принесет вино, наполнит стакан, произнесет молитву хавдалы и разрешит мне попробовать вино, поскольку я – младший. Мама подойдет к замерзшему окну, потрет его, чтобы увлажнить руки – как надо делать перед молитвой – и произнесет молитвы, чтобы поприветствовать наступающую неделю. Отец заправит ламу, и она загорится ярко, освещая всю комнату. Он положит сухие дрова в печку и зажжет ее. Дерево загорится быстро и по дому пойдет тепло.

Все это было бы замечательно. Но Шаббес еще не кончился. Осталось, наверное, полчаса пока на небе покажутся первые звезды. Дома было тихо. Слышны иногда только счастливые крики мальчишек, катающихся с обрыва на санках.

Я и Матушка сидим рядом, прислонившись к чуть теплой печке. Возможно, она рассказывает истории про свое детство: про большой дом, в котором она родилась, где у каждого была по комнате, прекрасно обставленный, с ослепительными хрустальными люстрами на каждом углу. Дом был полон слуг, исполнявших любую прихоть. Матушка ежедневно выезжала и мчалась по сельским дорогам в карете запряженной тройкой лошадей. Через несколько лет, когда я посетил своих теток и других родственников, которые действительно жили в больших домах, и сравнил эти дома с нашей единственной комнатой с бревенчатыми стенами в фойе синагоги…

Итак, Матушка рассказывала мне истории про свое детство, а может, мы просто тихо сидели рядом и мечтали. Внезапно открылась дверь, и с громким криком вбежал мой брат Илья. За ним появился мой отец с ремнем в руках, он бил Илью и громко кричал: « Мой сын катается на Шаббес и, при этом на плошке льда! Ты, Илья, у которого скоро будет бар-митцва! Который скоро пойдет в приказчики на лесной склад Оскара Когана! Ты, лучший певчий у ребе Мордехая! Что скажет ребе Мордехай, когда узнает?

С каждой фразой он стукал ремнем Илью. Они оба плакали, и я тоже плакал, и Мама плакала. Я никогда не видел ничего подобного. Матушке потребовалось некоторое время, чтобы успокоить Папу, тогда он опустил ремень и вернулся в синагогу. Мои родители больше никогда об этом не говорили. По крайней мере, никогда в моем присутствии. Только однажды Матушка сказала, что никогда не видела, чтобы мой отец так расстроился, или бил кого-то из детей.

Когда прошли года, я вырос и начал все лучше понимать, то часто думал об этом происшествии. Я спрашивал себя, что привело отца в такое неистовство? Был ли это грех катания на санках в субботу? Вряд ли. Он не был фанатик – он верил в традицию, но я не могу представить, чтобы он так сурово наказал сына за такой грех. Он бы пожурил Илью, и это было бы более действенным наказанием. Нет, это не было причиной.

Был ли это страх потерять место? Он делал всю физическую работу как шаммас, поддерживал в порядке здание и двор, также распевал Тору, хафторы и мегиллы. У отца не было сильного голоса, но его голос был мелодичен, и у отца был хороший слух. Его только хвалили за пение. Тем не менее, у него были завистники, которые ожидали, какой-нибудь его промашки. Папа знал кто они. Возможно, он опасался, что действие Ильи вызовет смятение, и будет стоить всех средств на существование.

Но тут было что-то большее. Он глубоко любил своих детей. Одна мысль о несчастном случае, об Илье, раздавленном перевернувшейся ледяной плошкой, или утонувшем в проруби, приводила его в бешенство. Никогда больше он никого из нас не бил, чтобы не случилось. Наверное, это была настоящая причина.

Илья это прокомментировал один раз, той же ночью, когда мы легли на наши доски, чтобы заснуть. Он сказал мне: «Я им покажу. Я поеду в Америку».

Я был так мал, что не понял. Я спросил: «Где эта Америка?»

Он ответил: «Далеко-далеко, за океаном и это свободная страна, Goldena Medina».

Как я могу помнить этот разговор, который был так давно? Однако я помню, как будто он был вчера. Он оставил неизгладимое впечатление.

начало дальше