Wouk Inside, Outside, Ch.7

7. Мое Имя

Моя сестра Ли – замечательный персонаж, но ей придется написать свою собственную книгу. Она родилась первой. И быстро. Никто не говорит, что она была недоношена, хотя она появилась на три месяца раньше срока, если отсчитать разницу между ее рождением и свадьбой родителей. Я открыл этот нескромный кусок высшей математики, когда мне было тринадцать или около того. Я рассказал это Ли, которая в это время мыла и вытирала посуду оставшуюся с шаббатного вечера, и она ответила: «Закрой же свой дурацкий большой рот». Ли тогда было семнадцать, и она была в колючем состоянии мыслей.

Зейде уже переехал к нам, понимаете. Первым делом, он потребовал установить таймер на главном рубильнике нашей квартиры, который по пятницам вечером автоматически гасил весь свет в половину одиннадцатого. Это было сделано, чтобы не надо было гасить свет вручную. Электрический свет не был известен во времена Талмуда, но раввины девятнадцатого века оказались на уровне этого замечательного достижения техники. Они постановили, что электричество это просто форма огня и, значит, запрещено в шаббат. Никаких проблем.


Но по вечерам пятницы Ли устраивала в гостиной вечеринки для знакомых мальчиков. Внезапная темнота в половину одиннадцатого могла бы, как вы думаете, способствовать романтике, но все происходило не так. Ее кавалеры пугались до потери чувств. Ли не предупреждала их заранее, думаю, потому что стеснялась странных обычаев нашего дома. Позднее я расскажу о забавной религиозной адаптации нашей семьи к Goldena Medina. Мы жили, я бы сказал, пересыщенной еврейской жизнью, но для нас все еще было ново, что с тех пор как показался Зейде, выключатели в пятницу вечером стали табу. Однако Goldena Medina или нет, Мама и Папа не собирались спорить с Зейде из-за этого таймера.

Ли, однако, пришлось тяжело. Сейчас она седая бабушка за шестьдесят, но у нее все еще перехватывает дыхание, когда она вспоминает эту темноту в пятничные вечера. Каждый раз она будет долго ворчать и брюзжать об этом зейдевском таймере, особенно если она опять пытается бросить курить, что обычно напоминает ей про старые обиды. (Две пачки в день – это ее норма. Она, тем не менее, здорова как лошадь.) Ни у кого из этих еврейских пастушков из Бронкса, кажется, не было присутствия духа, чтобы подобраться к Ли и воспользоваться внезапной темнотой для каких-нибудь действий. Нет, каждый из них, быстро, как только мог, находил, спотыкаясь, во мраке путь к входной двери, сбегал по лестнице, как будто за ним гнались черти, и никогда не возвращался. Так рассказывает Ли. Должен отметить, что Ли замужем за абсолютно замечательным врачом из Порт-Честера, штат Нью-Йорк. Она должна благодарить Зейде и перестать ворчать через пятьдесят лет про этот таймер. Эти типы из Бронкса, состоящие только из потных ладоней и пышных прыщей, ни на что не годились.

Как и у дяди Хаймэна у меня тоже есть неизгладимое первое впечатление. Я раскачиваюсь вперед и назад на маленькой железной двери рядом с кухонным окном, за которой Мама держит мусорное ведро. Стоит холодное время года, поэтому в подоконном ящике на улице сложены молоко, яйца, масло и т.п. Окно открыто и только я потянулся за молоком, как начался страшный шум: свистки, барабаны, автомобильные гудки, сирены. Казалось, наступил конец света. В испуге я закричал матери: «Что случилось?»

«Война кончилась»,- ответила она, не прекращая работу у раковины. В моих ранних воспоминаниях Мама привязана к кухонной раковине в Бронксе - очищает кожуру или что-то моет: бессмертная картина, подобно тому как морская пехота поднимает флаг на Иво-Джима.

Первая мировая война закончилась 11 Ноября 1918 года. Я был рожден 15 Марта 1915 года. В три с половиной года, я не отличался ранней памятью как дядя Хаймэн. В той части своего фрагмента, которую я не процитировал, он подтверждает, что эпизод с ледяной плошкой произошел, когда ему было два с половиной. Я расспросил про это свою мать. Она никогда не слыхала про эпизод с ледяной плошкой, сомневается в дядиных датах и насмехается над идеей, что отец мог угрожать поехать в Америку. «Это все дяди–Хаймэновские глупости», - говорит она: «Ничего подобного не было. Папа был достаточно умен, чтобы не кататься на плошке, и даже, если бы и катался, дядя Хаймэн это бы не запомнил. Хаймэн не смог бы запомнить день недели. Он был мечтатель. Может быть ему это примечталось. Ему бы понравилось, если бы Папу побили. Папа был самым умным из братьев.

Я только что перечитал главу до этого места. Раннее появление Ли на сцене - это просто любопытный факт, ничего больше. Какие-либо шуры-муры между отцом и матерью были немыслимы. Мама ни на час не забывала, что она дочь раввина, внучка рабби Израэля Давида Мозелсона, который в свою очередь потомок Мinsker Godol’a – буквально, «Великого из Минска». Minsker Godol был раввин из древних времен, знаменитый по всей России своей чудотворной могилой. Я знаю, Мама тайком считает меня реинкарнацией этого Minsker Godol’а. Моя нынешняя работа, ей кажется, подтверждает это. Может быть, это и так, коли на то пошло, но мне придется из своей могилы исцелять слепцов или совершать что-нибудь не менее убедительное, чтобы это доказать. Все что я делаю на этом свете, не дает мне оснований – пока еще не дает – называться Джорджтауновским Годолом.

Во время беременности Мама читала Давида Копперфильда и решила, что я буду великим писателем. Это, осмелюсь доложить, было до того, как я стал реинкарнацией Minsker Godol’а. Она рассчитывала, конечно, что я буду мальчиком, а не еще одной осечкой, вроде моей сестры. Один из мотивов, который постоянно тянет Ли, это то, что на сцене нашей семьи она только заполняла паузу перед моим торжественным выходом. Это чистая правда. Я это понял, как только вообще стал что-то понимать. Рассказы Ли о нашем детстве всегда превращаются в описание того, как я затмевал ее, вытеснял ее, получал все самое лучшее, то есть она все это говорит, если не ворчит о таймере Зейде или о бабушкиных приступах тоски или об устричном пикнике. Я вернусь к устричному пикнику, но пока поговорим о моем имени.

Не слишком сложная тема, подумает вы, и будете неправы.
Начнем с того, что каждый еврей, когда–либо заходивший в синагогу или храм знает, что у нас есть два имени: внешнее, с которым мы идем по жизни, и внутреннее, еврейское имя, которое используем для благословений и молитв, обрядов бракосочетания и развода, и которое запишут на могиле. Никакой шаммас или служка, даже в самом реформистском из реформистских храмов, никогда не вызовет меня на богослужение как И. Дэвида Гудкинда. Непредставимо. Я – «реб Израиль Давид бен Элияху». Мы обычно получаем имя на иврите в честь покойных родственников, затем родители пытаются найти внешнее имя, которое, по крайней мере, начинается с той же буквы.

Еврей должен далеко оторваться от корней, чтобы забыть свое внутреннее имя. В наши дни в Goldena Medina такое бывает часто, и раввины пытаются отгадать внутренне имя по внешнему. Поэтому на свадьбе или похоронах Марк становится Мойше, Гэйл становися Гитта, и Питер становится Пинхас, и все надеются на лучшее. Позднее библейские имена вернули некоторый христианский шик, поэтому и среди нас чаще стали встречаться Иуды, и Сары, и Иосифы, в таких случаях внутренние и внешние имена сливаются, и одной межкультурной проблемой меньше у бедного раввина.

Но в моем свидетельстве о рождении записано Израиль Дэвид Гудкинд, без шуток, никаких Айра, никаких Дарреллов, никаких таких межкультурных штучек. Между Давидом Копперфильдом и Башней Давидовой Мама не могла не назвать меня Дэвидом, а там проскользнул и Израиль. Как выяснилось, это была бомба замедленного действия. Пока я не пошел в школу, где эта бомба взорвалась, я дома был просто Израелька, то есть «Маленький Израиль». Франкенталевские дети в соседней квартире звали меня Дэйви, поскольку Мама всегда называла меня «мой Дэвид» в разговорах с Миссис Франкенталь. Мама пыталась не забывать называть меня так и дома, но когда бы ни возникало что-то серьезное – я всегда был «Израелька!»

Я не могу припомнить, чтобы отец называл меня Дэвид. Для него я всегда был Израелька, от начала до конца. Когда у него случился инфаркт, я примчался в больницу из военно-воздушного училища, где подходил подготовку на офицера, как раз незадолго до Перл-Харбора. Мама уже была тут, пытаясь не плакать. Он улыбнулся мне улыбкой, которую я с тех пор храню в сердце, и прошептал: «Ut is Yisroelke, der Amerikaner offizier» (Вот Маленький Израиль, американский офицер). Он хорошо говорил по-английски, хотя и с сильным акцентом, но переходил на идиш, когда уставал или волновался. Я взял его маленькую влажную руку, и он прошептал еще несколько слов. «Nu, mein offizier, zye a mentsch.» (Ну, мой офицер, будь мужчиной). Он засыпал под наркозом. Это были последние слова, которые от него я услышал. Я не был с ним, когда он умер.

Все еще пытаюсь, папа. Осталось мало времени и вся дорога в гору, но я пытаюсь. Ты обманул меня, представив это как простое дело.

начало дальше