Wouk 8. Партнеры

8. Партнеры

Я должен здесь пока остановиться, с отцом при смерти и повествованием, которое еще не началось, - странный способ рассказывать историю, но я пишу, как получается.

Когда я, несколько страниц назад, описывал приключения Кузена Гарольда с трупом дяди Хаймэна, мне позвонил зам госсекретаря. Я выпрыгнул из кресла, чтобы схватить телефон. Уже много дней я здесь ничего делаю, а только заполняю часы, марая бумагу. Душой я был далеко – там, в похоронной конторе. Я собирался записать как проводивший службу раввин, юный гладковыбритый богослов, который, судя по всему, работал здесь по совместительству, озадачил всех нас, воспев выдающиеся достижения дяди Хаймэна как зубного хирурга. Он говорил о теле в соседней часовне, где только начали собираться родственники. Одному из узколицых похоронных агентов в коричневых ермолках пришлось, крадучись, подойти и одернуть его. Этот раввин, быстрый в надгробных речах, гладко как по маслу переключился к плавной импровизации на тему о социальной значимости бакалейной торговли. Я не записал эту похоронную сцену, поскольку звонок прервал цепь моих рассуждений.



Так или иначе, зам секретаря и я должны встретится с израильским послом, повестка – последний дебаты в ООН об Израиле. Я не знаю, что из этого получится. В ООН всегда идут дебаты об Израиле, и голосование всегда против Израиля сто семьдесят девять или около того к одному-двум. Чистый экзистенционализм по Самюэлю Беккетту. Свести драму к одной одинокой фигуре в отчаянном, кажущемся безнадежным положении, выживающей единственно на неразрушимости человеческого духа. Да, и старина Джимми Джойс знал, что творит, когда сделал Улисса одиноким маленьким евреев среди толпы враждебных ему Дублинских ирландцев.

Я собирался перейти к началу жизни отца в Америке и его двух партнеров из Минска в прачечном бизнесе. Поэтому, как только вернусь к моему рассказу, на сцену выйдут эти клоуны.


* * *
Рубен Бродовский был низенький, толстый и желтоватый, с густыми волосами, раздвоенными посередине, пышными седеющими усами и скошенным взором, как будто он следил за карманными ворами - или полицейскими, после того как очистил чьи-то карманы сам. В возрасте четырех лет я был полон глубоких подозрений про Рубена Бродовского. Я был мудрый ребенок, как вы вскоре узнаете. У Бродовского была рожденная в Америке жена - неплохой улов для иммигранта. Эта супруга-янки была веселой толстушкой, которая проводила время, вырезая романы из дамских журналов. Ее квартира была заполнена соединенными скрепками романами Питера Б. Кайна, Кэтлин Норрис и Оставуса Роя Когана, покрытыми слоями пыли – поскольку, как любила говорить Миссис Бродовская – она не верила в домашнюю работу.

Эта ересь потрясла и очаровала мою сестру Ли, когда она впервые ее услышала. Ли побежала домой и объявила матери: «Миссис Бродовская не верит в домашнюю работу». Моя мать, фанатик уборки дома, громко хмыкнула, и я помню, кажется, как она сказала: «Поэтому, когда выходишь из ее дому, то оставляешь следы на тротуаре». Мне нравилась эта простая в обращении жирная дама, а ее бесконечное вырезание страниц из журналов, казалось не более необычным, чем постоянное, на четвереньках, выскабливание полов моей матерью. Дети Бродовских, три мальчика и девочка, изумляли меня. Они приходили домой из школы и сами варили себе полный обед из того, что было в холодильнике, и меня угощали, а их мать в это время сидела, вырезая и подшивая рассказ с продолжениями из Космополитана. Если в холодильнике ничего не было – они ели хлеб с горчицей. Я думал насколько это лучше, чем хлеб с маслом, хотя теперь задумываюсь, почему они собственно использовали горчицу. Возможно, миссис Бродовская в масло тоже не верила.

Бродовский, подобно моим родителям, приехал из Минска на восточную сторону нижнего Манхеттена, где получил работу в маленькой прачечной забирать и доставлять свертки на ручной тележке. Там же работал и Сидней Гросс, другой партнер.

Сидней Гросс был очень высокий, очень тощий, очень бледный и очень унылый. Его пессимизм насчет прачечного бизнеса, насчет своего здоровья и насчет всего своего будущего был бездонен. Нужда и смертельные болезни постоянно были у него на уме. Сидней Гросс пережил моего отца, пережил Бродовского (который жил вечно) и умер богатым, поскольку экономил все свои деньги и скупал многоквартирные дома в Бронксе. Он курил больше чем Ли, но это не повредило его нежному баритону. Он пел в хоре синагоги, которым дирижировал мой отец. Гросс ухаживал за маминой кузиной, Тетей Идой, когда Мама только прибыла в Goldena Medina. Благодаря Гроссу мои родители познакомились. Мой отец и Гросс в это время были рабочими в той же прачечной, и однажды вечером, в кафе на Атторней-стрит, Гросс представил Папу красивой кузине тете Иды. Он, следовательно, стала рукой судьбы. Сидней Гросс и никто другой повернул ключ, который открыл золотую дверь реальности рождению И. Дэвида Гудкинда – или Возвращению Минского Годола.

Гросс гладил рубашки. Всю свою долгую жизнь он был одним из самых великих в мире гладильщиков рубашек. Прачечная Фей выросла со временем в трехэтажное цементное сооружение с громадной кирпичной трубой, занимающее целый квартал в Бронксе, а Гросс был один из трех ее хозяев. Тем не менее, он был только счастлив, показывая как надо гладить рубашку какой-нибудь из дюжин потных девушек у гладильных прессов. Я видел, как он это делал. Этот человек достиг вершин мастерства в глаженье рубашек, это была его главная страсть, его Тао. Больше он ничего не умел делать, только еще петь и курить, он знал это и, поэтому, на месте хозяина всегда чувствовал себя не в своей тарелке. Отсюда, возможно, его пессимизм. Я думаю, он всегда опасался, что его разоблачат как простого гладильщика рубашек и поставят на место. Подозреваю, что он тайком мог бы этого хотеть.

К тому времени, когда отец приехал в Америку – восемнадцати лет отроду, без копейки, не знающий английского языка, - Бродовский и Гросс были настоящие янки дудль. Они могли объясниться с полицейским и кондуктором трамвая, а Бродовский даже встречался с приземистой еврейской девушкой, которая родилась в Америке или, по крайней мере, в Ньюарке. Мой отец знал Бродовского по Минску, поэтому он тоже оказался в этой прачечной – следовательно, встретил Гросса и, следовательно, познакомился с Мамой. Такая история.

Папа начал как «разметчик-сортировщик» - то есть, он открывал мешки с вонючим грязным бельем, наносил чернилами на каждую вещь метки и раскидывал по кучам и корзинам – рубашки сюда, простыни – туда, дамские трусы – еще куда-нибудь. Он это делал шестнадцать часов в сутки, в сыром подвале, освещенном единственной электрической лампочкой. Так он работал два года. Таким было его знакомство с Goldena Medina. Времена были плохие. Надо было просить милостыню или питаться в какой-нибудь еврейской благотворительной кухне или размечать и сортировать за два доллара в неделю пока времена не изменятся к лучшему. В подвале не было туалета, и владелец целый год не позволял разметчику-сортировщику терять время, поднимаясь наверх. Этот год испортил отцу все внутренности. Бродовский и Гросс работали на первом этаже за пять долларов в неделю. Отец не завидовал их огромным зарплатам, только доступу к сортиру.

Рубен Бродовский основал Прачечную Фей, положив сто пятьдесят долларов как первый платеж за стиральную машину, отжимной каток и пресс. Это неоспоримо. Сотню он сэкономил, приданное жирной ньюаркской девушки обеспечило остальные пятьдесят. Сидней Гросс из своих сбережений первый год оплачивал небольшое помещение на Атторней-стрит. Моего отца взяли в партнеры, хотя у него не было денег. Вместо инвестиции капитала он работал забесплатно. Как долго – не знаю. Что он ел – не знаю. Возможно, Бродовский и Гросс его кормили. На сохранившихся фотографиях отец – кудрявый, ясноглазый и гордый, но ужасно тощий и измученный. Отпечатки сделаны в старомодной фиолетовой краске и под его глазами – глубокие фиолетовые озера. Этот период работы без оплаты на Бродовского и Гросса ставит, как мне кажется, Папу в один ряд с Оливером Твистом как одного и великих недоедающих героев литературы. Но в двадцать лет – чего только не вынесет человек.

Имя «Прачечная Фей» появилось с переездом прачечной в Бронкс. В те времена было Мыло Фей, белый овальный надушенный комок, продававшееся в голубой коробке с картинкой маленькой девочки на обертке и надписью: «А у Вас дома есть маленькая фея?». Увы, когда мне было одиннадцать слово «фея» приобрело другое значение. Я пытался держать в секрете, что мой отец владеет частью Прачечной Фей, но куда бы мы ни переезжали, а переезжали мы часто, это всегда всплывало и заставляло меня страдать. Позднее, в летних лагерях для мальчишек меня в спектаклях ставили на женские роли из-за моего высокого голоса и вежливого поведения, а между этим и Прачечной Фей… хорошо, я опущу занавес перед древними ужасами.

К тому времени, когда бизнес переехал в Бронкс, Папа стал настоящим хозяином. Я не пишу это от любви или от гордости. То, что он сжег свою короткую яркую свечу в прачечном бизнесе – это трагедия, о которой я предпочел бы помолчать. Он был бы хорош в любом деле. Учитывая его рудиментарное образование, потерю корней, случай, который свел его с Бродовским и Гроссом, финансовое давление на иммигрантов, ему пришлось жить и умереть хозяином прачечной. Инвесторы часто умоляли его бросить партнеров, оставить Прачечную Фей и основать новое крупномасштабное предприятие. Я слышал, как Мама уговаривала принять одно из таких предложений.

«Что будут делать Бродовский и Гросс?» - сказал он: «Они голодать будут».

«Они твои дети?» - спросила Мама: «Братья?»

«Сара Гита, ты просто болтаешь. Гросс женат на Иде. Он член семьи. Если я не могу бросить его, то, как я могу бросить Бродовского?»

«Но они тянут тебя ко дну. Они тебя убивают».

«Они ввели меня в этот бизнес»,- сказал Папа: «когда Израелька вырастет, тогда может быть, посмотрим».

И это было все. По его собственному мнению он никогда не отработал сто долларов, которых у него не было, когда все начиналось. По мнению Бродовского Папа украл у него Прачечную Фей, и его заветной мечтой было, что он когда-нибудь отберет у самозванца свое владение. Что касается Сиднея Гросса, то он знал, что может выгладить рубашку лучше, чем Папа. Я думаю, это ему было достаточно для самоуважения.

Оба партнера пришли на похороны отца и прошли с процессией до могилы. Не успел раввин закончить последнюю молитву, как Бродовский прыгнул к лопате и стал закидывать первую землю в могилу на отцовский деревянный гроб – плюх-плюх-плюх, одна лопата за другой. Мне пришлось вырывать лопату из его рук, чтобы кинуть немного земли самому. Это должна делать семья – в ритуале ничего не сказано про партнеров, забрасывающих могилу землей. Так сильно было желание Бродовского отплатить долг уважения мертвому.

На деловом совещании как раз после похорон, на котором я сидел в форме военно-воздушных сил, я узнал, что могут проголосовать лишить мою мать пенсии вдовы, из-за запутанных долгов банку и перераспределения акций, на которые мой отец был вынужден пойти во время депрессии. Совещание проходило в Маминой квартире, где мы сидели на стульях траура.

«Я никогда не пхоголосую пхотив тебя, Саха Гита, не волнуйся»,- сказал Бродовский. Акцент его ньюаркской жены так и не стерся с него за все эти годы. «Я никогда-никогда не пхоголосую пхотив тебя, не волнуйся». Он все время повторял эти слова.

Бродовский таки пхоголосовал пхотив Мамы. Он уговорил Гросса пхоголосовать пхотив нее тоже. Мама боролась с ними и победила – на этот раз она не сделала это кирпичом, хотя и могла. «Не давай им плевать в твою кашу»,- говорила она в это время. Оказалось, что Бродовский не был достаточно мужчиной, чтобы плевать в мамину кашу. Куда ему.

Но все это произойдет только через сорок лет.


начало дальше