Wouk 9. Зеленая кузина

9. Зеленая кузина

Может это было глупо с моей стороны, но в прошлый четверг я взял с собой рукопись в Нью-Йорк (я приехал с израильским послом на Генеральную Ассамблею, хотя это и несущественно), и прочел ее Маме. Она улыбалась, время от времени смялась, а иногда выглядела опечаленной. Мама больше не может читать, и почти ничего не слышит, и передвигается с места на место, только опираясь на палку, но с головой нее все в порядке.

«Я правильно изложил факты, Мама?»

«Да», - очень разочарованным тоном.

«В чем дело?»

Пауза. Печальный кивок головой: «Все так коротко».



Я должен был знать.

Мама, пойми, ты родилась задолго до того, как Братья Райт построили Китти Хок. Теперь прошло уже четыре года, как Нийл Армстронг высадился на Луне, а ты все еще здесь. Ты прожила самые сумасшедшие, самые набитые битком, самые трагичные, самые невозможные, самые героические, самые страшные годы в истории мира – в такое безумное, опасное и разогнавшееся время, что никто не удивится, если за нами обоими не закроется занавес – за всем этим диким представлением - в ближайшие сорок восемь часов. Буквально! Когда я думаю, о том, что повидал в Белом Доме, – когда осознаю грубую истину, что шнур от занавеса на самом деле находится в этих руках – я вздрагиваю. Я не сплю. У меня начинается понос. Я закрыл это от сознания, как это делает весь идиотский мир, вместо того чтобы применить здравый смысл и спасти наши шкуры пока еще есть время. Понятно, что если я не наберу скорость, продираясь через эту историю, то могу не успеть закончить ее, пока еще есть живые люди, которые печатают и читают книги. Поэтому приходится быть кратким, Мама, я не могу иначе.

Однако, я знаю – могу сказать по Маминому виду – что ее тревожит. Я выкинул, как за ней ухаживали. Я сделал это сознательно. Из истории любви Алекса Гудкинда и Сары Гиты Левитан или Зеленой Кузины как небольшой кружок молодых минских евреев назвал Маму, когда она появилась в Нью-Йорке, получилась бы отдельная книга. Ее печальное: «Все так коротко» - преследует меня, поэтому я сейчас расскажу, так плохо как это только возможно, как ухаживали за Зеленой Кузиной.

Я делаю это ради Мамы, и мира ее юной любви, которого больше нет. Как маленький венок, брошенный с Бруклинского Моста, который поплывет по Восточной Реке, все еще омывающей место, где это случилось, где ничего не осталось от тех бурных лет и оживленных еврейских толп, кроме заколоченных синагог, обанкротившихся кошерных гастрономчиков и разваливающихся зданий Рабочего Кружка и Джюиш Дэйли Форвард, где седые, похожие на призраков работники, все еще сидят в пыльных кабинетах, пьют чай и беседуют на убогом идише.

Когда Мама приехала в Голдена Медина, она поселилась у ребе Менделя Апковица, бывшего соседа Зейде по Минску, у которого была мебельная лавка в Бруклине. Я хорошо помню ребе Менделя, типичного седоусого еврея с кучей умных сыновей. Когда я рос, мне казалось, что среди друзей нашей семьи есть взвод дородных врачей и дантистов, совершенно одинаковых и по фамилии Апковиц. Мама рассказывает, что все эти сыновья влюблялись в нее и делали ей предложения, кроме Германа, тупого Апковица, выгнанного из школы дантистов и получившего работу по доставке жвачки в автоматы и сбору монеток из них. Семья была опозорена Германом. В доме Апковицев было нельзя говорить о жвачке. Герман, в конце концов, завел свой бизнес на музыкальных автоматах, разбогател и смеется над всеми этими докторами и дантистами.

Продолжаю, Мама познакомилась с папой через Кружок, группу молодых иммигрантов из Минска, которые проводили время вместе. Сидней Гросс привел ее в эту тусовку в кафе на Атторней-Стрит, где они сидели за чаем и часами разговаривали. Папа не объяснялся в любви в течение двух лет. Затем они ждали еще полтора года, пока не поженились. Такова была история Зеленой Кузины.

То, что Папа два года колебался, прежде чем попросить Маминой руки, всегда было загадкой для меня. Но не для Мамы. Она была главной красавицей этого кружка, она терпеливо объясняет, и, разумеется, целомудренна как лед. И она еще была большая йоксента – девушка с родословной, происходящей от великой Башни Давидовой. (Более точно, это слово звучит йогх-сен-та, но фрикативное гх никогда в английском языке не произносится, так что забудьте про это). Мужской род y этого слова будет йоксен, но поверьте, оно не имеет и одной десятой блеска, значимости, классности слова йоксента. Родословная в Кружке была женским достоянием, подобно красивому бюсту, и, как и бюст, это нельзя было купить - либо у Вас это есть, либо Вам не повезло. На Маминых фотографиях того времени видно, что и с тем и другим у нее было все в порядке – бюст отражен в форме, родословная – в содержании. Даже на размытых отпечатках цвета сепии видно, что эта девушка – с головы до ног королевская йоксента.

Как жемчужина такой высокой цены – отмечает Мама, - она, естественно, поражала и приводила в трепет моего отца. Вот почему, ему потребовалось столько времени, прежде чем сделать предложение. Тем временем несколько других молодых людей из Кружка объяснялись в любви, но она всем им дала отставку. Алекс Гудкинд, которого также называли Илья или Иличка, был многообещающий, умный, шутник, певец, восхитительный исполнитель поэзи на идиш и коротких рассказов Шолом-Алейхема, всегда душа общества. Мама с неожиданными интонациями девчоночьей хитрости на ее сморщенном лице рассказывает, что он с самого начала положила на него глаз, но ни разу не подала ему даже легчайшего намека. Как можно! Она ведь внучка Башни Давидовой.

Так прошло два года, прежде чем он решился сделать ход. К тому времени в Кружке женились направо и налево. На одной из этих свадеб, где вино текло рекой, отец, наконец, перепоясал чресла, подошел к матери и скзал: «Ну, Зеленая Кузина, Halevai af dir!» (Приблизительно, «Да будешь ты следующей!»)

Мама игриво ответила: «Благословенны благословляющие меня!»

Он сделал предложение этим вечером и заслужил бесценную привилегию проводить большую йоксенту на метро в Бруклин. Он, затем, должен был выложить следующий никель за возвращение в свое логово в Бронксе, примерно в двух часах езды на электричках маршрута БМТ и АйРТ. Без сомнения, для него этой ночью дребезжащие поезда метро были как облака славы. Вы знаете это чувство. В такой момент не важно на Роллс-Ройсе Вы или на АйРТ. Мама говорит, что мой отец был первым мужчиной, который ее поцеловал. Я в это верю тоже.

В последующие года Папа, отмечая то или иное Мамино странное действие, будет пожимать плечами и объяснять мне на иддиш: «Всегда помни, она раввина дочь». Пожалуйста, отметьте - «раввина дочь». В инверсии этих слов большая сила. Когда я однажды спросил, почему он так долго ждал, прежде чем сделать предложение, он пожал плечами, улыбнулся нездешней меланхолической улыбкой и ответил: «Ну, ты понимаешь, раввина дочь». Папа оставил многое несказанным, ожидая, что я вырасту или чего-то подобного. Я только что понял, что поступаю точно также со своими собственными сыновьями и дочкой.

...
начало дальше