Ман
Вот перед нами человек – назовем его Ман. Ман глубоко несчастен, и мы пытаемся узнать почему. Он сидит, мы видим две его ноги, живот и голову в очках. Ман пьет вино. Кажется, что он один. Когда он начинает говорить, кажется, их становится больше. Два человека, скорее два персонажа, неистово атакуют друг друга. Ман всегда говорит о самом себе. Когда Ман говорит о самом себе, он обращается к истории этого персонажа, делает выводы. Возможно, Ман говорит об этом с нами, но это не очевидно. Иногда нам кажется, что Ман говорит о ком-то другом, потому что мы представляем самого Мана иначе, к тому же мы замечаем постоянные противоречия в его рассказе о самом себе, и будь на его месте кто-то другой, мы могли бы уличить его во вранье или, по меньшей мере, в необъективности, но не Мана. Противоречия не могут относиться к Ману, потому что он не один у себя внутри. Если Ман говорит, что он не ест и при этом жует, если по дороге к наркодельцу он рассказывает, что оставил наркотики, если Ман сообщает, что мог запомнить несколько тысяч строк программного кода по десятку операндов каждой, мы не спешим укорять Мана во вранье. Ман не линеен, а множественен. Возможно, кто-то из них врет, но скорее всего это не тот Ман, который говорит. На самом деле Ман кристально честен.

У Мана есть мозг и есть посредник, раб, тело. Мозг Мана занят изучением того, что натворил посредник. Поэтому Ман говорит о себе в прошедшем времени. Мы не можем понять, есть ли у раба мозг, но по словам Мана мы знаем, что он занят деятельностью, довольно активен, частенько не послушен и выкидывает коленца. Отвратительное существо этот второй Ман, тело Мана, раб Мана. Время от времени они разговаривают друг с другом. Ман стремится быть искренним, в этих вопросах он крайне щепетилен. Может быть, поэтому беседы протекают болезненно.

...и вот, что интересно: удалось приблизиться к своему альтер-эго и начать беседовать, уже осознанно.
Это существо считает себя сверхмощным опытным ангелом, который знает все, и "не даст демону обмануть себя".
Поговорив ещё немного с этим альтер-эго, я ТАК ЗАЕБАЛСЯ от беседы, мне стало так противно, тошно, что я продолжил читать и заниматься какими-то делами.
Только не слушать это дерьмо, не заниматься им. Как отвратно...

Надоев самому себе, Ман стремится общаться с другими людьми. Но у самого Мана нет ничего, кроме сознания, поэтому он не может обойтись без своего раба и поручает общение ему, как и все остальные дела. Посредник, как обычно, все портит. Тело Мана поставляет испорченные сигналы, искалеченные образы, и если Ман представляет нас в дурном свете, то всему виной не злая сущность Мана, а отсутствие сущности, хотя бы и злой. Ман очень честен, но ревнив. Если у Мана заводится друг, то один из субъектов, представляющих Мана, остается в стороне, его отрешают от жизни. Друг может прорваться в мозг Мана, минуя посредничество. Ман не может этого вытерпеть. Ман жалуется на крушение личности, злосчастному другу предъявлены обвинения, ведется тяжба с другом, анализируются отношения с рабом. Каждая из сторон терпит фиаско.

Когда мне говорят «привет» доброжелательно, я испытываю панику.

Я могу общаться, я переживаю и чувствую всё то же самое, что и любой развитой человек, мне знакомы дружба, взаимовыручка, сострадание, но всё это доходит до меня как далёкое эхо. Я потерялся.

Я говорю «здравствуйте» через несколько суток после того, как поздоровались со мной.

Ман стремится общаться. Он желает встретиться с нами, чтобы обсудить некоторые изменения своей личности. Самая занятная тема. Вряд ли можно обсуждать что-то еще с тем же интересом. Как угодно часто. Он желает встретиться с нами, обсудить, но наше присутствие на встрече совершенно формально, мы можем быть в любом качестве – отвернуться к стене, заниматься сексом, читать книгу, молчать. Наша роль в общении с Маном вещественна – быть обломком интерьера, к которому можно приложить своего двойника, привести его в действие. Мы не можем понять, кто говорит и к кому обращаются. Мы хотим узнать Мана, мы говорим с ним о его внутреннем обиталище, мы хотим посмотреть на причудливый мир девиантного сознания, но попадаем в затхлый смрад закупоренного бачка, в котором и сидит наш Ман. Собственный мир Мана узок и герметичен. Поведя носом, мы резко ощущаем недостаток свежего воздуха.

Ман будто сидит в чуланчике. Он сам себе яркое солнце, и в этом свете препарирует собственную внутренность, тщательно ее разглядывая. Солнце выжигает в мозге Мана спонтанность, свежесть, непосредственные удовольствия. Мы не можем причислить Мана к нарциссам, так как пристальное внимание к себе доставляет ему неизменную боль. Ман вскрывает в себе бесконечный поток уничижения. Ман живет во внутреннем Бухенвальде. Он организует свой личный ад так, чтобы боль ощущалась как можно острее. Он трогает реальность исключительно своей болью.

Я радуюсь, когда ко мне возвращается боль - потому что это и есть душа. Боли нет только у уснувшего сознания.

Когда мне больно - я живу. Я не могу быть безучастным актёром никому не нужной игры.

Мне больно за все мои недалёкие приоритеты, мечты, цели, ошибки, мне больно за собственную дешевизну... мне больно за мелочность, за злобу, грязь и бред.

Ман ненавидит общество. Мозг Мана в контакте с обществом не участвует, а посредник то и дело попадает впросак. Ману приходится расхлебывать его дела, изнывая от боли. Ман то и дело меняет место работы и занятие. Когда он устраивается на работу, то ощущает себя болванкой общественных нужд, когда он увольняется с работы, то становится никем - вещью, не нужной самой себе. Общество ненавистно и его следовало бы уничтожить с той же жестокостью, с какой Ман привык уничтожать сам себя. Но ведь Мана в обществе нет, а двойник, этот бестолковый, лживый и беспомощный болванчик, который шныряет по улицам, ни на что не способен.

Люди из района, (которых я знаю) быстро меня задушат, я давно стал бесплатным цирком для толпы подонков (несколько человек из района и случайных). Меня всегда можно найти и поглумиться.

Мать только довольна (хотя я не понимаю чем, не понимаю, как вообще можно радоваться загнанному состоянию другого человека).

Мне кажется, что если я дам кому-нибудь сдачи, меня тут же посадят в тюрьму или отправят на принудительное лечение (припомнив нарко), либо человек, которого я ударил, насмерть забьет ногами, или найдёт людей, готовых лжесвидетельствовать, которые скажут, что первый напал я, и я буду выплачивать непосильные и несправедливые денежные штрафы.

Посреднику предоставлена полная свобода, хотя и под строжайшим контролем. Устраиваться на работу, увольняться с работы, писать картины, вкалывать героин, покупать ботинки, смотреть кино. Он соприкасается с обществом, пропитывается его вонью, и этим противен, скуден и скучен. Мозг Мана не видим, не понимаем и замкнут в себе, и этим омерзителен, скуден и скучен. Их война никогда не стихает, атака за атакой, поражение за поражением, вот так в Мане бурлит жизнь. Пока двойник устраивает дела с миром, хозяин играет в игры своей фантазии. Он постепенно отбрасывает от себя все, что лежит с нашей стороны действительности, как выеденное, импотентное старье. Ман – чистюля, Ман педантичен и тщателен.

Чему бы не пытался обрадоваться - я понимаю, что это уже было, и нет ни одной тусовки, которую я хотел бы вспомнить или обсудить.

К чему бы ни шёл мой ум, я готов сказать "я это уже обсудил, это было". Я не буду по второму разу обсуждать всё то, что перетёрли десять лет назад. Изжевали в труху.

Мне скудно. Я очерствел, высох. Я испытываю в основном болезненное раздражение. Любые мои нормальные обычные человеческие чувства лежат где-то на самом дне меня, и не доходят до действительности.

Например, Ман хочет поехать на дачу. На берегу реки, с крутого косогора открывается прекрасный вид. Цветут ромашки, щебечут летние птицы, веет ветерок. Ман привез с собой хороший кусок чистого гашиша. Он садится на травку и наслаждается вспышками в мозгу. Ман хочет ощущать непосредственно, своим мозгом, как-нибудь придушив неотвязного посредника. Он использует изощренные способы для возбуждения восприятия. Христианство, наркомания, затем мазохизм, снова наркомания, гомосексуализм. Ничего не хватает надолго. Он чувствует, что можно быть человеком без прямого контакта с окружением, где ему понятна каждая пылинка. Его локальная вселенная больше любой другой. Ман может творить любые объекты посредством своего мозга и контактировать с ними, но он не был бы самим собой, если бы эта затея удалась. Естественно, она провалилась.

Я провёл опыт: я сел перед экраном монитора, и моя рука сама нарисовала некую фигуру на экране (крест). Я охуел от ужаса - это была абсолютно чуждая воля (я воспринял свою волю как чужую). Плюс я не знал, что делать. Я привык разглядывать иллюзии всю жизнь... Тогда я создал из своего разума бога, спасение, покаяние и прочее, "увидел свет" и т.д., как я выяснил недавно, сам устроив сеанс гештальт-терапии, в котором говорил с собой от лица "света". Авария развивалась так: я решил, что пусть я всегда буду рядом с собой, но так чтобы не понимать, что это я, тогда постоянное присутствие заменит мне одиночество. Фактически у меня остались только страсть и слова - а это уже действительно смерть.

Эта конструкция развалилась через пару лет, тогда я просто стал себе любовью, это оказалось ещё хуже...

Ман нашел изощренную пытку: определить в жизни нечто главное, а затем убедиться, что у него этого никогда не может быть. Или еще больнее: что у него это было когда-то, в безоблачной легкомысленной юности, но он безвозвратно все потерял. Например, творчество и свобода. Ман был склонен рисовать, писать и фотографировать, выплескивая собственное пронзающее видение. Ман создал группу творцов, себе подобных, для занятий искусством. Назвал ее группой энтузиастов. Все кончилось крахом, творцы разлетелись, личность Мана рухнула в свои тартарары, в изысканной муке потери.

Я знаю, что воображение - самое ценное и важное из того, что у меня было. Худшее из всех зол. Что со мной приключилось: я потерял дар, который был для меня всем. Я понял, что у меня было, что для меня значило воображение, только тогда, когда во мне всё рухнуло. Вернуть воображение - это не в человеческих силах. Максимум, что может дать полноценный душевный порыв - это иллюзию.

Самая важная задача для Мана – обрести себя. Найти себя, собрать себя из обломков, вылепить личность. Что-то крепкое и устойчивое. Но что у него есть в качестве материала? Есть простейшее тело с назойливой физиологией, есть ошметок космического разума, горящий в лаве, мучимый изощренными пытками во внутренней преисподней. И два этих жалких куска-недоноска требуется соединить в одно цельное, а затем встроить в общество, прокисшее от земли до неба. Вот так задача.

…хотя я хотел бы научиться стрелять по ублюдку в людях, по выкидышам в людях, а не слушать лопотанье тех, кто является скорее укором этому обществу. Если говорить о моём опыте созерцания /сумасшедшего/ человека, сумасшествие относительно, и настоящее безумие процветает в болоте за стенами моей больницы. Я могу быть там, хотя и не могу оценить истинность своих мотиваций.

Ман склонен стать каждой из своих частей, но все они не могут помещаться в одном месте. Если воскресает один, то умирает другой. Тогда он хочет стать чем-то снаружи, тем, что воспринимает, но это оказывается еще хуже. Слиться со всем и стать всем – каждой снежинкой в небе, единым богом, тождественным лишь Ману, - тогда будет только все, все будет мертво, там не будет Мана. Возможно, следует стать меньше всего, чем можно быть, отрезать все смыслы и направления, остаться смутной, предельно абстрактной фантазией о самом себе, - и опять Ман никто, он теряет себя. «Быть или не быть» не являются альтернативами, если есть одно, то сразу же появляется и другое. Ман живет, только если осознает, что он мертв. Ман свободен, если окончательно затравлен внутренним бухенвальдом. Таков баланс поддержания адского пламени в чуланчике Мана. Чехарда экзистенции.

Я могу, конечно, сказать, что мой жизненный крах - это случайность (потерю своего пути, будущего, потерю перспектив и возможности к обучению и развитию, потерю целого мира - я считаю крахом). Я могу опереться на жалкие слова о том, что я ни в чём не виноват, и с таким же успехом под огонь случайных стечений жизненных обстоятельств мог попасть кто угодно. И мой разум пострадал просто от случайных травм и потрясений. Я могу считать выходом надежду, что меня поймут, простят, пожалеют и дадут пропитание и оставить любые попытки самостоятельно думать, и плыть по течению.
Тогда ошибка, что я всё ещё жив.

Мы звоним Ману, желая узнать, как идут дела. Ман отвечает, что болен. Последние три недели Ман болеет простудой.