Мой брат. 4
Его любовь
В ночных клубах пластиковая жизнь оживает нелепо дрыгающимися манекенами. Лазерная бирюза режет сетчатку, и под ударами долота из динамиков взрывается грудная клетка. Щербатая женщина тыкает пальцем, смеется так, что ты гадливо отворачиваешься. А в туалетах из смесителей льется апельсиновый сок и синяя моча.
Пластиковая жизнь моргает красными и фиолетовыми лампами. Ты выкидываешь на нее сотни долларов, чтобы на утро не помнить ничего. Чтобы на утро хриплый голос в голове спрашивал: зачем была нужна прошлая ночь?
Его настолько тошнило от пульсирующего транса дискотек, что он едва мог ступить дальше входа. Охранники выпихивали его на улицу; и пока тело считало ребра ступеней, услужливые прохожие внимали из его карманов семирублевые купюры. Он лежал на краю тротуара, глотал морозную сажу – а едва становилось лучше, экзоскелет вздергивал его над мостовой и волок обратно домой. Домой, где одинокая кровать и зеленый крест.
В квартирах приятелей – антикварная мебель. Все едят вареные сардельки из хрустальных супниц и пьют портвейн в смеси с фантой. Горланят шаманские песни под бренчание бубенцов. Смотрят рисунки чужого счастья, отпечатанные рыбьим глазом. В квартире приятеля косматое счастье приобняло его за плечи.
Ей тоже было семнадцать. Черноволосый чертенок-хохотушка. Можно было задержать дыхание и пересчитать часы, разделявшие их рождение. Ее грудь колыхалась под оранжевой маечкой, бедра прятались в раструбах штанов. Темные кудри щекотали ему шею, когда она поцеловала его – будто бы в шутку, по дружески, но острый язык ящерицы стрельнул и остановился у грани его гортани.
Он писал ей письма и пропитывал их своим юношеским потом. Под пролетами мостов в лиловой воде отражались ее имена, начертанные отсветами неоновых реклам. Они встречались на ступенях зоопарка и бежали раскапывать свои немудрые сокровища. Раскалывать весенние облака на мелкую щепу ливней. Смеяться и плакать от того, что их радость не имела имен в человеческом языке.
Он обнимал ее кончиками пальцев и думал о серебряной узде своих страстей. Она была молнией, разрезавшей его соляную темницу. Его девочкой-цветком. Его маленькой певчей птичкой. Он ставил ее на полку и накрывал сверху стеклянным колпаком.
В окна ударил июнь, и все переменилось. Ее поцелуи потеряли свою тягучесть, но тягучими стали их сопряжения на улицах города. А потом он узнал –почему. В квартире приятеля он шагнул в приоткрытую дверь, и навстречу ему развернулось двухголовое двухголое существо. Девочка-цветок, маленькая певчая птичка, жабой распластанная на потрепанном диванчике, прижатая чьей-то волосатой спиной.
Его стучащее сердце навсегда осталось там - пришпиленное английской булавкой к косяку двери.
1, 2, 3.