Наперёд, я знаю наперёд.

Приручил, добился, доволен, веришь всё всерьёз, давай поиграем, думаешь, что твоя, да только ничья, улыбнусь тебе утром, мягкая, тёплая, строишь планы, пишешь, звонишь бесконечно, радуешься встречам, думаешь, что я тоже, сделаю больно и поцелую, не ожидал, моя любимая игра, я знаю всё наперёд, когда и какой ход, сейчас ты, потом я. Целуешь, повторяешь имя, плещешь радость из самого сердца, привечаешь как королеву, ты не шутишь и не знаешь, как рискуешь, а я вот так похожу, пропаду, ускользну, потом из-за угла появлюсь, подмигну, ты таешь воском под руками, не приучен, правил не знаешь, ответить пытаешься, выпады шпагой, но всё мимо, мне не страшно, мне не жалко, коли, руби, словами, делами, я в броне. А что ты хочешь, это ты-то спрашиваешь, да разве я знаю, я просто играю, иначе мне скучно, занудно, по правилам и как надо, а я не хочу, мне б играть, напьюсь, поскандалю, доведу до каленья и вдруг вся обмякну, на колени присяду, а ты всё не гонишь, ты утешаешь, это меня-то, я ведь играю, треплю тебе нервы, динамлю и задираю, да неужели тебе приятно, ну что же ты, соберись, покажи, кто хозяин, жду силы без контроля, и, может, поломанных рёбер, совсем немножко, или хотя бы слов жёстких, пинком под зад чтобы, а лучше бы гордость проснулась. Но я тебе нравлюсь, меня бережёшь, и что-то про сложный характер, ей-богу, смешно, я не такая, ведь злая, словно мщу тебе за несчастья, к которым не причастен, а ты всё терпишь, да что с тобой, и снова - укол под сердце, ты корчишься, морщишься, не понимаешь за что, а я уже рядом, присела и глажу, и как бы сама напугалась, и извиняюсь, выжидаю, когда полегчает, и снова холодную сталь вонзаю. Не держи, прогони, сама не уйду, я играю, я знаю, как будет, я веду счёт, и эта партия снова моя, когда мне наскучит, найду другого игрока.

В тот вечер Алекс принёс её любимые лилии.

Мёдом обволакивали они ноздри, пропитывали кожу, немного кружилась голова, но желание уже проступало каплями пота. Алекс обнял её, замер, вдыхая смешавшийся с приторным ароматом цветов запах её родного тела. Поцелуями, любовными признаниями, нежно, неторопливо, ласкал, раздевая, как в ту, самую первую ночь, и также была она словно в других мирах прохладными своими пальцами и напряжённым, скованным телом. Приподнявшись, Алекс смотрел на неё, впитывая вечную красоту молодости, и, припав к её груди, сжал так, что хрустнули кости. Закрыв глаза, он вошёл в неё, жёстко, властно, не допуская возражений, да и могла бы она возразить. Словно лёд оттаивала она в его руках всегда, переливами, ярким светом, ожогами обмораживая пальцы, струилась потоком густой волшебной влаги, изгибами повторяя его движения, непокорная и послушная, отвечала на все желания, доводя до исступления и боли за гранью наслаждения. Алекс знал, что кричит, но не слышал себя, ускоряя движения, грубо, как большое, сильное животное, доказывая право на обладание своей женщиной, его, она будет только его. Широко раздвинув её бёдра, он пригвоздил, распластал её под своим телом и с низким протяжным стоном содрогнулся в конвульсиях, изливаясь резкими толчками.

Завтра он придёт снова, как приходил все семь лет, с неизменным букетом. Скатившись в бездну отчаяния после её ухода, Алекс нашёл силы простить и забыть. Автокатастрофа была ужасной, от её тела мало что осталось, но он смог исправить и это.

Словно из ниоткуда на дороге появился человек, Лилу в ужасе вдавила педаль тормоза до упора, автомобиль пошёл юзом и, проскрежетав левым боком об ограждение, остановился.

Сердце рвалось из-под рёбер, руки онемели. Медленно выдохнув, Лилу выключила магнитолу, зачем-то надела перчатки и навалилась плечом на дверь, но та лишь хрустнула смятым металлом, уперевшись в железный столбик ограды. Лилу сняла handsfree, аккуратно положила на торпеду и замерла. "Это сон, ничего не было, сейчас я проснусь в своей постели", - прошептала она. В жёлтом свете фар крутились маленькие снежинки, где-то на соседней улице прогромыхал трамвай, здесь же было очень тихо.

Сон не проходил. С трудом сбросив оцепенение, Лилу выбралась из машины через пассажирскую дверь и обошла капот. На снегу виднелась цепочка следов, но самого человека не было, не было ни крови, ни царапин на бампере. Лилу медленно поворачивала голову, оглядываясь. Улица была совершенно пуста. В полной растерянности Лилу присела на капот и зажгла сигарету, первый шок постепенно проходил, и её сильно трясло. Она достала телефон, чтобы позвонить, но замерла в нерешительности. ГАИ? Скорая? Лилу помассировала левый висок, пытаясь унять бившуюся там жилку. Надо бы позвонить сестре, но время перевалило далеко за полночь, и Лилу не решилась её беспокоить. Она продолжала курить, уставившись в экран телефона.

( Лилу наклонилась, чтобы нырнуть в салон... )

По лабиринту. Я бегу по лабиринту, оставляя красные полосы на ледяных стенах. Такие высокие, что кружится голова, они прокалывают небо колючими вершинами. Я потерялась и не могу найти выход. В этом мёртвом царстве вечной зимы смерзаются ресницы, а пар превращается в маленькие твёрдые шарики и тонет в снегу. Мне кажется, я здесь уже вечно, повсюду отпечатки моих ног, и в отчаянии я колочу руками по ледяным глыбам, но вижу лишь своё размытое отражение. Проходы узки, одежда примерзает к стенам, и я оставляю позади лоскут за лоскутом.

Искажёнными нотами до меня долетают звуки вальса и чей-то смех. Я слышу голоса там, за пределами, и кричу в ответ в надежде, что меня услышат, но лишь срываю голос.

Этого лабиринта нет, его не существует. Он не отмечен ни на одной карте, и я не знаю, как здесь оказалась. Я мечусь в нём кругами, бесконечными, как течение реки, и столь же неверными. Я хочу найти выход, хочу вырваться, вывалиться из лабиринта обратно в живой мир, но могу лишь обдирать руки в кровь, пытаясь сокрушить холодные преграды. Снова и снова я возвращаюсь к центру, в точку, где вымерз даже воздух, и где невозможно дышать.

Годами, жизнями я кружу, и бессилие перерастает в ярость. Я крошу этот опостылевший лёд, и он подаётся под моим неистовым натиском, ломается и оседает, я иду напрямую, сквозь стены льда и ненависти, и выпускаю себя в живой мир. Мне холодно, моё дыхание выхаркивается сухим серым сгустком. Моё сердце давно замёрзло, моя кровь остыла.

Согрейте меня. Мне нужно согреться.

Вам страшно смотреть на меня? Вы избегаете моего взгляда? Вам неприятны мои прикосновения? Вы боитесь? Вы бежите? Вы такие растерянные, испуганные. Мягкие.

И тёплые. Ваша горячая кровь, она кипит и плавит воздух. Бессмысленно прятаться. Я настигну всех.

Если не держат, не ждут, не прощают, надо держаться от края подальше, ведь падать больно и бесконечно, лететь кувырком, ломаясь, теряясь, отчаяние затопляет, страх и боль поедают. Но знаешь, что привязан крепким тросом, и будишь демонов, неповоротливых, пугающих, на самом краю, на обрыве, да наклонившись лицом в пропасть, так редко бывает, чтоб ничего не бояться, чтоб на страховке, чтоб не свалиться, и заглядываешь как ребёнок, в себя самого, прошлого, будущего, дивишься, страшишься и хорохоришься, ты смелый, ты знаешь, что понарошку, и есть, куда обернуться и возвратиться, и можно себя ранить, допить и бросить вниз с размаху. И только когда не думаешь, а привязан ли, когда и сорваться уже за радость, ты можешь быть откровенным, признаться, открыться, вывернуться наизнанку, смеяться и не задохнуться.

Смотреть в спину, провожая глазами, зная, что навсегда уже, что не вернётся, любить измельчённой любовью, нашинкованной, не отпускать, хватать за плечи, тащить за собою, преодолевая сопротивление. Но понимаешь, что пересилишь и перестанешь бояться, поверишь и будешь надеяться, что хватит воли и ты справишься, начнёшь всё заново, и будешь помнить, но не привяжешь, это не твой выбор, тут не обяжешь, ты просто отпустишь руку и улыбнёшься, и пусть текут по лицу, солёные, мокрые, ветром высушишь, солнцем, вдохнёшь новый воздух и как-то смиришься. И только когда по-настоящему, так, что материки ломаются, как не измеряется, когда любишь сильнее сильного, ты покажешь собственную спину, уйдёшь далеко, как возможно, и больше не вклинишься.

Цепляться за остатки прежнего, бывшего, стараться склеить разбитое, исковерканное, но привычное, и не хотеть никаких изменений и веяний, стремиться оставить как есть без движений, ругаться и злиться, думать, в чём ошибся, и стараться наладить. Рвёшь себя изнутри горькими стрелами, вспоминаешь про гордость и отчуждение, кричишь обидное, исходя потами прошлого, с сожалением и мгновенным забвением, ты собираешь хворост воспоминаний, удовольствий и разочарований, ты поджигаешь, следишь, как догорает, и прошлое тихо тебя отпускает, вылечивает и вперёд толкает. И только когда дно вот оно, видно, опустошён и не боишься, и отступать уже некуда, ведь позади не подышишь, нет воздуха, и страхи уже не опасны, ты делаешь первый вдох и говоришь им хватит.

Замерла, ноздри широкие, дышит часто. Стоит поодаль, не подходит. Ну что за дикарка, каждый раз заново приручаю. Иди ко мне, девочка, иди, хорошая, не обижу. Поболтаем немного, не бойся.

Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш...

Подобралась, пружинит, мелкими шажками приближается. Смотрит с прищуром, никакой взаимности. Протяни руку - взбрыкнёт, умчится, норовистая досталась. И знает ведь, что никуда не деться, но упрямится до последнего. Успокойся, милая, доверься, ты знаешь, вреда не причиню. Мы с тобой нечасто видимся, дай же мне тебя обнять.

Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш...

Ну вот и хорошо, вот и славно. Вот ты и рядом. Да, понимаю, тебе неловко, не буду принуждать. Мне сказать пару слов, да и беги снова на волю. Ты же знаешь сама, ты понимаешь, зачем я здесь. Не отводи глаза, пожалуйста, посмотри на меня. Можно, обниму? Ну-ну, не пугайся. Прошепчу в ухо, нам двоим так будет легче. Натворила дел, хорошая моя? Всё с ног на голову поставила, перевернула, а что теперь, что делать будешь? Может, и хватит уже? Посмирнее станешь, буянить не будешь?

Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш...

Кивает, а ведь знает, что будет, такой уж характер. И вскинулась тут же. По мне так что хочешь, то и делай. Ну приду пожурить, так ведь любя. Нет, дорогая, уж не отмоешь, не забудешь, ходи, как есть. А кому понравится, терпи, ничего уже не исправишь. Вот, опять напряглась. А ты думала, я тебе всё прощу? Не могу я, знаешь, что не могу. Я для того и есть, чтобы не дать забыть, чтобы напомнить, образумить. Да толку-то...

Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш...

Рвётся из рук, штопором выкручивается. Отпускаю уже, отпускаю, беги, хорошая моя, беги прочь. Ох, своенравная какая, жаль её, да что поделать. И боится меня, а всё равно приходит, так уж нас заведено. Набедокурит и сразу про меня вспоминает. Но разве я могу помочь? Ей бы Забвение призвать, а что я? Я всего лишь Совесть.

Сон нейдёт, откидываешь одеяло и садишься, тихо опустив ноги на холодный пол. Луна светит в окно, мужчина спит, откидываешь прядь с лица, красивый, секунду морщишь лоб, вспоминая имя, ах, да. На цыпочках уходишь в другую комнату, доливаешь вино и закуриваешь, вещи разбросаны повсюду, снятые в спешке, в страсти, пресной как осенний дождь. Разные, непохожие, ты продолжаешь встречи, не чувствуя вкуса, ломишься буреломом, рядом ровный тракт, но ты забыла, как идти прямой дорогой, нанизываешь ошибку за ошибкой, будто бусы, не испытывая сожалений.

Сегодня, ты знаешь, последний раз. Носишь в себе пустоту, словно плод, не отдавая никому, она твоя. Виноватых нет, ты решила всё сама. Ты не понимаешь, как лучше, и не хочешь, как есть. Уже не трепещешь, мысли оседают на давно остывшие чувства. Ледником вплыла в теплоту усталости, растаяла в прибрежных водах. Одеваешься и уходишь, плотно прикрыв дверь, улицы пустынны, заиндевевшие звёзды нашёптывают в ухо, ты идёшь, запрокинув голову, и слушаешь их голоса. Ты знаешь, у тебя нет крыльев, чтобы летать, ты знаешь: чтобы летать, крылья не нужны.

Легко, пружиня ступнями, отталкиваешься, огибаешь столбы, вывески, дома, набираешь высоту, исчезая крохотной точкой. Высоко в небе ждёт тебя вечная весна.

Оно ляжет теплом на веки, просыпающееся, ленивое. Улыбнуться сквозь прорехи сна, простучать пятками по шершавым половицам, завернуться в толстый халат, сварить кофе, выйти на террасу. Каждое утро я встречаю солнце на его пути наверх, и много сотен лет спустя, когда от меня не останется и воспоминаний, я, как и прежде, буду выходить ему навстречу.

Туман рвётся на лохматые пряди, плывёт мимо. Тонкими иглами солнце пробивает молоко облаков, вплетая в них свою платину. Далеко впереди - безупречная синева, далеко позади - абсолютная тишина, до воды - старое кресло да деревянный настил, до неба - только прожитая жизнь. Мощные тугие волны дерут воздух в клочья нескончаемым рёвом, вспениваясь белыми шапками, опадая колкими брызгами.

Прикурить, затянуться, выдохнуть. Болтливые чайки садятся на перила, для них всегда оставлены крошки. Наверное, у меня двое ребятишек, которых я скоро поведу в школу, вниз по дороге посёлок. Наверное, у меня свой магазинчик, магазинчик счастливых воспоминаний. Я плету их из вереска и сирени, добавляю мокрую хвою по вкусу, кидаю ещё щепотку ожидания и отдаю за улыбки. А может, я пишу картины, маленькие пейзажи в простых деревянных рамах, нарисованные морской водой, закатами и летним зноем. Не так уж это важно, на жизнь хватает. Когда есть всё, о чём мечтаешь, много и не нужно.

Немного зябко, разжигаю камин и бужу ребятню. Друзья обещали навестить скоро, хорошо бы. Я приготовила им подарки. Белая галька, рассказывающая дивные сказки, прибрежный песок в перламутровых шкатулках, что лечит хандру, озорной ветер в плетёных корзинках, он хорош от обид, и золотые перья волшебных птиц, возвращающие детство. Ранняя весна здесь чудо как хороша. Здесь можно забыть то, что хочется забыть, и вспомнить то, что забывать нельзя. Здесь иначе дышится, иначе думается и живётся тоже - иначе.

Я не знаю, сколько мне лет. Может, тридцать, а может, и триста. Это не важно, этот мир - выдуман. Будь возможность, я сделала бы его реальным, живым, осязаемым. Я не умею создавать миры, умею лишь мечтать. По кусочкам я собрала его, высокие скалы, чтобы летать, бескрайняя водная гладь, чтобы забыть, звенящий воздух, чтобы отстраниться. Чтобы не было частокола домов, постоянной спешки, вечных опозданий. Подальше от ненужных игр, чужих взглядов, пустых слов.

Вдалеке от суеты и страстей, близкий и недосягаемый, это дом моей мечты.

( трафик )

Обнимают, языками касаются, лижут, только морщишься, на вырваться уже не хватает. Ласковые и солёные, жёсткие и сладкие, разные, не такие, как хочется, твои до кончиков пальцев, но нахуя оно надобно, крутишь, вертишь, нутро выдираешь, брезгливо разглядываешь, в помойку швыряешь. Ты давно уже знаешь, что повелеваешь, лишь фыркаешь, будто лаешь, всё-то тебя не устраивает, всех отвергаешь, грубо пинаешь, не отворачиваешься, спиной ведь боишься, набросятся сворой, сгрызут, и не пикнешь. Ненавидишь и презираешь, а деваться и некуда, забыла про сердце, забыла, что было, упрятала в путы, не выпустишь больше, да, было больно, но было и вольно, про это - забыла? Звенела ручьями, вспухала цветами, до облаков доставала, всё было по росту, до горизонта, дивными трелями, свежими ароматами, временем в бесконечность и такими же планами. Мечтала, стремилась и думала, что добилась, ничего не боялась, на всё наплевала, победы с потерями влёгкую переживала, и что же ты, детка, струхнула, запаниковала, решила, что настрадалась и хватит, сама себя расчленила и похоронила, без чувств как без вздоха, не живёшь, подгниваешь. Ты рвёшь вместе с корнем, землёй под ногтями, какая ж ты лицемерная, мерзкая, решила, что очередь уступила, в раскрытые глотки мёртвой водой изливаешься, как будто есть виноватые, что просрала, огня не разводишь, жрёшь сырое, ломая хребты о колено, зубами сквозь шкуру, вся в ржавчине от не своей крови, смеёшься довольно, что, отомстила? В золе, в чёрном смраде, взгляни в своё сердце, не страшно? Ну что же ты, детка, в крике заходишься, ты возомнила, что сердце не важно, что пусть его поршнем гоняет по кругу, и больше не нужно, а так не бывает, нельзя по кусочкам, по капле, не ограничить, лишь махом, чтоб ничего не осталось. Оно восстановится, соберётся осколками, и вновь будто только что застучало, и это не страшно, хотя и в чудовищной ломке, любить надо сразу, не измеряя, не оставляя, и не бояться, что завтра случится. Ты думаешь, что сильнее и уломаешь, да только воняешь, вся полая и бездушная, никому ты не нужная, ты думаешь, приручила, объездила и укротила, но ведь забудут и не помянут, куда ты, кому ты такая, королевна, бля, ну не смеши хоть себя ты.

Доброе утро, дорогой. Нет, это не воздушная тревога, это всего лишь наш маленький будильничек, накрытый кастрюлей. Нет, дорогой, сейчас не три часа ночи, в три часа мы ещё сидели в баре с Сивоськиными. Голова болит? У меня тоже болит, такова жизнь. Отгул? Дорогой, я уже брала два отгула на прошлой неделе, меня уволят. Нет, дорогой, я не брошу работу, она мне нравится, и за неё хорошо платят. Вдобавок (понизив голос) мужчины уходят, а работа остаётся. Нет, дорогой, ничего, просто разговариваю сама с собой. У меня есть такая милая привычка, поболтать с умным человеком с утра пораньше, разве я тебе не говорила? Принести аспирин? Сам? Приготовишь завтрак? Дорогой, ты меня пугаешь. Ты решил меня бросить? Доказать свою любовь? Ты прекрасно доказал бы свою глубокую симпатию к моей особе, если бы не заворачивался в одеяло, словно гусеница в кокон. Не контролируешь себя во сне? Жалкое оправдание. Настоящий мужчина должен контролировать себя во всём и всегда, так моя мама говорила. У кого? У мамы? У неё все хорошо. Вышла замуж на очередного настоящего мужчину, быстро развелась, всё как она меня и учила. Мама плохого не скажет, поверь мне на слово. Не смей ругаться! "Тёща". Это надо же было так маму назвать! Храпел? Дорогой, я не обратила внимания, честное слово. И ничего страшного, даже если и храпел. Все мужчины, с которыми я спала, храпят, я уже привыкла. Изменяю? Тебе? С чего ты взял? Ах, дорогой, не будь мнительным, я говорила в прошедшем времени. Много любовников? У меня? Дорогой, всего пять или шесть. Мало? Что поделать, если неделя была такой скучной. Да шучу я, шучу, спи. Ты куда? Уходишь от меня? Сейчас? Тебя на стоянку в такую рань не пустят, выспись, а потом уходи. А то спросонок ещё дверь забудешь закрыть. А почему уходишь, собственно, так, ради любопытства? Ветреная? Я? С чего ты взял? По глазам видишь? А! Ой ой ой! Сейчас же отвернись! Не смей на меня смотреть! Зубы не чищены, макияж не наложен, на голове чёрте что, да как ты смеешь оскорблять меня! Как это "чем"? Ты же смотришь на меня сейчас, страшную, что твоя жизнь. Не смей смотреть на меня утром, пока я не разрешу, слышишь? Подлец! (рыдания). Негодяй! Негодник! Шалун... шалунишка... зайчик... ну перестань, я на работу опоздаю... слышишь? Ну перестань... Что ты делаешь? Не останавливайся!!! Сама попросила? Ах, не слушай меня... продолжай... вот так... да...

Ммм... весьма полезно принимать по утрам контрастный душ. Надо будет как-нибудь попробовать. Дорогой, а где же завтрак? Дорогой! Спит... Впрочем, я и так уже опаздываю, придётся обойтись без завтрака... снова (вздох)...

Что у нас на сегодня? Так... Три совещания, четыре отчёта и пять проектов с грифом срочности "вчера". А если перенести эту встречу сюда, эту туда, а эту вообще отменить? Фуф, кажется, успею. Да, слушаю. Да, дорогой? Выспался? Хороший мальчик. Что делаешь? Завтрак готовишь? Да ты у меня просто супермен. Где хлеб? Там же, где и вчера. У тебя прямо перед глазами. Видишь, не прошло и года, а я уже догадалась, где нужно хранить хлеб - рядом с телефоном. Дорогой, покушай хорошенько, а то совсем исхудал, мой ненаглядный. Пищу разжёвывай не спеша, основательно, а то подавишься. Нет, дорогой, я не издеваюсь, я беспокоюсь. Да, дорогой, я тоже скучаю. Не надо расстёгивать на мне блузку, даже по телефону, я начинаю волноваться и отвлекаться.

( а вот фигушки, это только начало ;- )

Сладко потягиваясь и чуть подрагивая кончиком хвоста, она покидает своё логово. Она не голодна, сама охота доставляет ей удовольствие. Неясным пятном скользит по фасадам домов, окнам и проводам, в этот вечер ей хочется чего-то особенного. Кто осудит её капризы?

Ты примечаешь её издалека: тонкая фигура, кошачья грация, томность взгляда. Ты обнимаешь её, шепчешь на ухо жаркую бессмыслицу, она жмурится и взмахивает ресницами. Ты предлагаешь ей вина, и ещё, ласкаешь её взглядом и руками. Она пьёт залпом, запрокидывая голову на длинной шее. Ты хочешь её поцелуя, ты жаждешь обладать ею. Бретели платья скользят по плечам, шёлк по шёлку, и красота её тела околдовывает тебя.

В пульсирующем серебре луны черты её лица теряют контуры, плавясь и стекая вниз. Клацнув зубами и распружинив тело, она бросается на тебя и отточенным движением вспарывает грудную клетку. Мутнеющим взглядом ты наблюдаешь, как она выжимает в бокал твоё собственное трепещущее сердце. Она пьёт карминного цвета напиток жадными глотками, глядя прямо тебе в глаза.

Ты не умрёшь. Не сейчас.

Имя ей - Предательство, и ты не забудешь её никогда.

Она закружилась в вихре танца и заскользила по лаковой поверхности. Движения её были безудержны, порывисты и сливались в безумном темпе, а душа пела, ликовала и рвалась ввысь. Легко оттолкнувшись, она взмыла в небо, сделала пируэт и закричала: "Я люблю тебя, мир, я люблю тебя, жизнь!" и продолжала кружиться, то поднимаясь вверх, то пикируя вниз.

Она была прекрасна, и мир улыбался ей в этот солнечный тёплый день.

Раскинув крылья, она засмеялась и упала почти без сил. Яркий диск солнца лил золото в её бездонные глаза, наполняя их отблесками пламени. Её маленькое тело было полно радости и страсти, каждая клеточка трепетала и пела.

"Чёрт бы побрал этих мух! Совсем обнаглели", - раздались громовые раскаты голоса с небес, и судьба предстала перед ней в облике большой стремительно приближающейся тени.

Жили-были...

- Ха ха! Блестяще! Свежо, гениально! Уморил! Ты кто, собиратель народных сказаний? Убери немедленно эту гадость, у меня мигрень начинается!

Однажды в городе N...

- Ну ты даёшь, мужик. Ты какого вообще хрена себе компьютер покупал? Купил бы лучше мороженого и раздал соседским детям, хоть какая-то польза от тебя была. Где кнопочка backspace, знаешь? Жми! Жми сейчас же!

Блондинка в красном платье сплела руки над головой и на мгновение прижалась к нему бедром...

- Ааааа! Я тебе сейчас электричество вырублю! Какая блондинка? Какое платье? Что за порнуха? Где эстетика? Где утонченность? Не позорь меня перед сотоварками!

Он перекатился к другой стене и, сделав два выстрела в приоткрытую дверь...

- Мда? Боевичок? А что, очень даже может быть. Макулатура, конечно, но за неё хорошо платят. Ну, что там у тебя дальше?

... распахнул её ударом ноги в армейском ботинке. Почти не целясь, он уложил двоих, находившихся ближе к нему, и щёлкнул выключателем. Темнота была его союзником. Он достал нож и, бесшумно перемещаясь по комнате, начал свой смертельный для противника танец...

- Ржунимагу. И что, он так все десять авторских листов будет резать и стрелять? А где высокие цели? Где душевные терзания? Где драма и внутренние противоречия? Мачо с топором и сорок восемь трупов на одной странице уже давно никому не интересны! Тааак, берём файлик и нежно переносим в корзину, да. И "очистить", ну так, контрольненько.

( мимо проносились бесконечно далёкие звёзды )

- Пойдём, малышка, твой выход.
Девушка дёрнулась и, враз сникнув, уронила руки на колени. В воздухе повисла высокая дрожащая нота.
- Пойдём, малышка, тебе и вправду пора, - терпеливо повторила она и аккуратно закрыла крышку пианино.
Подавшись всем телом, девушка схватила её за руку:
- Пожалуйста, подмени меня! Я сделаю для тебя всё, что захочешь! Но я не могу, не могу выйти к ним, пожалуйста, как ты не понимаешь, это невыносимо! Это убивает меня!
Она обняла девушку и поцеловала рыжие кудри:
- Я знаю, что тебе тяжело, малышка, но у тебя нет выбора. Сейчас самый разгар сезона, и посетители уже ждут тебя там, внизу. Они хотят только тебя. Да-да, ты наша знаменитость, мы не можем им отказать, и ты прекрасно это знаешь. Не мы выбирали эту долю, и не нам её менять. Покажись им, улыбнись, удели каждому толику внимания. Сделай их счастливыми. Это не так трудно, ты привыкнешь со временем.
Девушку бил озноб, она подняла умоляющие глаза:
- Этот раз будет последним, обещаю. Дай мне немного времени, я смогу, я справлюсь, правда.
- Ты уже говорила мне это, малышка, и не раз. Мы не можем обманывать их вечно, ведь они не слепые.
Девушка заплакала, и сердце её дрогнуло.
- Ну хорошо, я подменю тебя. Но пообещай мне, что больше это не повторится.
- Обещаю, - выдохнула Любовь.
Похоть улыбнулась и тихо прикрыла за собой дверь.

( образ )

Звонок был столь назойливым, что он проснулся. Часы показывали половину третьего утра. "Какого дьявола?!", - Паша щёлкнул клавишей и принял вызов, чтобы, не стесняясь в выражениях, поприветствовать беспардонного абонента, но, едва он активировал телефон, с экрана полился яркий голубой свет, сопровождаемый тонким высоким звуком почти на грани слышимости. Паша отбросил телефон на подушку и зажмурился. Свечение всё усиливалось, и вдруг комнату залила ослепительная белая вспышка, Паша закричал, перевернулся на живот и прикрыл голову руками. Когда свет ослаб, а темнота перед глазами рассеялась, он снова поднял голову.

У изголовья кровати стояло странное существо, словно сошедшее со страниц фантастического романа. Высокое и костлявое, с шестипалыми руками и маленькими перепончатыми крыльями за спиной. У существа был крошечный нос-пуговка, вместо ушей - антенноподобные отростки, и вместе с тем оно очень сильно походило на человека. Особенное сходство ему придавал галстук-бабочка, щёгольски повязанный на тонкой длинной шее.

( крови не будет, секса тоже )

Однажды Чудо-В-Перьях услышала красивые слова. Причём не в свой адрес, что было неожиданно, и поэтому слова Чудо запомнила. Карьерный рост. Слова были незнакомыми, но волновали душу и сулили захватывающие приключения. Чудо вообще была мастерица находить приключения на свою пятую точку, но на этот раз, она была уверена, в словах таилось нечто особенное, доселе неохваченное.

За консультацией Чудо обратилась к подруге, у которой имелся богатый опыт замужеств, двое непоседливых сыновей и автограф Николая Расторгуева, что, конечно, говорило о ней как о женщине мудрой и с богатым жизненным багажом за плечами. Её советам Чудо доверяла.

Подруга деловито помешивала кипящее на плите варенье деревянной ложкой на длинном черенке и, придерживая одного из пацанят за вихры, раскрывала перед Чудо новые горизонты. Чудо слушала и мечтала. Умница-босс, корпоративный автомобиль с личным водителем, обязательно красный. Автомобиль, конечно. Водитель лучше бы тёмненький, в синей форменной фуражке. Командировки в Милан, международные конференции на Багамах, визиты в головной офис в Женеве, номер в Ритце, завтрак на серебряном подносе, непременно чтобы с розочкой в маленькой вазе и свежими круассанами. Лондон-Париж-Мадрид-Нью-Йорк. Чудо, безусловно, директор важного департамента. Или лучше вице-президент. Огромный кабинет с видом на залитый солнцем город, резная мебель, офисное кресло, обтянутое розовым бархатом, и сомн искренне восхваляющих Чудо подчинённых. "Вы только подумайте, всего добилась сама, очень умная женщина, профессионал высочайшего класса, а какая красавица!". Босс, конечно, в неё влюбится, она будет долго строить из себя недотрогу, сгорая внутри от страсти, как это делают гордые женщины из любовных романов, а потом босс увезёт её на собственный остров в Тихом океане, где в лучах заходящего солнца сделает ей предложение, и они сольются в безумном экстазе... Непродуманным пока оставалось, как органично вписать в сладкую мечту обручальное кольцо со сверкающим камнем размером с голубиное яйцо, а на экспромт в этом вопросе Чудо полагаться не собиралась. Не тот случай. Посему Чудо записала в крохотный блокнотик, который всегда носила в сумочке: "Додумать про кольцо".

( по ошибке )

Днём в её городе всегда стояла невыносимая жара. Дороги, воздух, мысли - все колыхалось тяжёлым маревом в порывах сухого ветра. Ветер приносил мелкую пыль, густо оседавшую на коже, чужие запахи и - иногда - набранные незнакомым шрифтом обрывки газет.

В её городе уже давно все породнились. Отец унаследовал контору от деда, мать работала в аптеке у кума, братишка учился в школе, где преподавала её старшая сестра. Сама она дежурила в больнице деверя в ночую смену, потому что двигаться и думать днем, когда тлеют даже деревянные полы, нагретые солнцем, для неё было невыносимо.

У неё был нелюбимый муж и отнявший здоровье ребёнок. Обычная для этой местности семья, похожая на механическую игрушку, у которой давно кончился завод. Она и не роптала, проживая каждый новый день, похожий на тот, что остался позади.

А вот ночи в этом городе были очень холодными. Настолько, что сухая земля покрывалась инеем, а изо рта шёл пар. И ещё полное звёздной россыпи небо, которое она очень любила.

Возвращаясь на рассвете домой, она заходила выпить эспрессо в уютной кондитерской, подержать тёплый тонкостенный фарфор в руках и отведать только что испечённой булочки с корицей и сладкой глазурью. Она неспешно обменивалась новостями с пекарем и его женой, и ей совсем не хотелось идти домой. Она бы осталась тут, в ароматах горячего шоколада и холодного лимонада, но они прекрасно управлялись вдвоём, и помощники им были не нужны.

( дорога через мост )

Из-за меня он всегда оказывается втянут в неприятности. Доктор не раз спасал мне жизнь и не раз ещё спасёт. Но сейчас я сама по себе и сама за себя.

Они всё-таки загнали нас в угол. Доктор спрятал меня в пустом блоке на шестом этаже. Этот город давно заброшен, но обитаем, в нем живёт сброд, отребье, прокажённые - те, от кого все отвернулись, те, кто всех ненавидит. Здесь темно и пахнет гнилью, высокие в контурах трухлявых фрамуг окна смотрят в большой двор-колодец своими выбитыми глазницами. Повсюду: на балконах, карнизах, на крышах, - сидят люди, уже и не люди совсем, получеловеки-полузвери. От их алкающего крови воя у меня гудит в ушах. Доктор на длинных пристёгнутых к крышным антеннам помочах в прыжке-броске сошёлся с вервольфом. Оружие по местным законам запрещено, и бойцы должны рвать чужое живое мясо своими клыками, клювами и руками. У Доктора сломана правая, и ему приходится нелегко.

И, глядя на травлю там, внизу, в этот самый момент как никогда отчётливо я поняла, что Доктор - всего лишь человек, сильный, мудрый, опасный, но - человек. У него мягкая плоть и хрупкие кости, и у него нет ни острых зубов, ни мощных крыльев. Когда он рядом, я всегда спокойна. Он придумает, он справится, он выкрутится. Мы выкрутимся. Но я же вижу, что он истощён до предела, что бессонные ночи, холод и бесконечное движение подорвали его. И я знаю, что если ему конец - то и мне конец. Потому что никто не спасёт меня от Фокси. А Фокси упорный, как черт, он найдёт меня, где бы я ни спряталась. Найдёт и выпьет всю мою кровь, до самой последней капельки. Высосет, как из трубочки.

( я убегаю )

...и заставить себя подняться. Подняться рывком, до того, как подломятся непослушные, в бахроме содранной кожи ноги. Опереться рукой о стену, чтобы дать себе отдых, чтобы восстановить дыхание, чтобы не плясали ослепительные круги да точки. Голова пойдёт кругом, тошнота подкатит к горлу, надо будет переждать, надо будет широко раскрывать рот и глотать сухой шершавый воздух. Кровяная короста запеклась на затылке, на спине, саднит, тянет, мешает двигаться. С этим - позже. Время есть.

Но прежде всего надо открыть глаза.

Солнце в зените. На раскалённых камнях лежит человек, больше похожий на большую тряпичную куклу.

Вот так, шаг, ещё шаг. Хорошо. Передохнуть - и снова шаг. Навалиться на дубовую дверь, в плече взрывается боль. Отдышаться, отдохнуть, пусть руки не трясутся так сильно, но как же тяжело на этих вывороченных ногах. Дурнота накатывает волнами и разбивается брызгами об ускользающее сознание.

Острые лезвия лучей в частоколе высоких узких окон режут тело на части. Не спрятаться, не защититься, - надо пройти этот коридор, кажущийся длиннее бесконечности. Пройти, роняя себя вязкими красными каплями, и свернуть направо, где за такой же тяжёлой дверью - лестница.

Спасительная темнота башни кажется невозможно глубокой, глубокой и упоительно прохладной. Здесь не нужен свет, его и так было слишком много. Здесь можно наконец закрыть обожжённые веки и поднять себя на первую из тысячи ступеней.

Рокота прибоя уже не слышно. Тошнота - всё чаще, отдышаться всё сложнее. Ничего, времени достаточно. А вот и чугунное кружево ограждения. Ветер гудит, не слышно и хрипа собственного дыхания. За горизонт расстилается океан, весь в солнечных ожогах. Далеко внизу под облаками кувыркаются чайки. Отсюда открывается прекрасный вид, пожалуй, самый прекрасный на земле. Остаться бы здесь, есть это прожаренное солнце, запивая его упругим холодным воздухом. Но время уже вышло. Теперь, когда оно так бесконечно важно, его едва хватает на последний шаг.

Надо лишь перекинуть ногу. Потом вторую. И разжать руки...

Солнце в зените. На раскалённых камнях лежит человек, больше похожий на большую тряпичную куклу.