В тот вечер Алекс принёс её любимые лилии.

Мёдом обволакивали они ноздри, пропитывали кожу, немного кружилась голова, но желание уже проступало каплями пота. Алекс обнял её, замер, вдыхая смешавшийся с приторным ароматом цветов запах её родного тела. Поцелуями, любовными признаниями, нежно, неторопливо, ласкал, раздевая, как в ту, самую первую ночь, и также была она словно в других мирах прохладными своими пальцами и напряжённым, скованным телом. Приподнявшись, Алекс смотрел на неё, впитывая вечную красоту молодости, и, припав к её груди, сжал так, что хрустнули кости. Закрыв глаза, он вошёл в неё, жёстко, властно, не допуская возражений, да и могла бы она возразить. Словно лёд оттаивала она в его руках всегда, переливами, ярким светом, ожогами обмораживая пальцы, струилась потоком густой волшебной влаги, изгибами повторяя его движения, непокорная и послушная, отвечала на все желания, доводя до исступления и боли за гранью наслаждения. Алекс знал, что кричит, но не слышал себя, ускоряя движения, грубо, как большое, сильное животное, доказывая право на обладание своей женщиной, его, она будет только его. Широко раздвинув её бёдра, он пригвоздил, распластал её под своим телом и с низким протяжным стоном содрогнулся в конвульсиях, изливаясь резкими толчками.

Завтра он придёт снова, как приходил все семь лет, с неизменным букетом. Скатившись в бездну отчаяния после её ухода, Алекс нашёл силы простить и забыть. Автокатастрофа была ужасной, от её тела мало что осталось, но он смог исправить и это.

По лабиринту. Я бегу по лабиринту, оставляя красные полосы на ледяных стенах. Такие высокие, что кружится голова, они прокалывают небо колючими вершинами. Я потерялась и не могу найти выход. В этом мёртвом царстве вечной зимы смерзаются ресницы, а пар превращается в маленькие твёрдые шарики и тонет в снегу. Мне кажется, я здесь уже вечно, повсюду отпечатки моих ног, и в отчаянии я колочу руками по ледяным глыбам, но вижу лишь своё размытое отражение. Проходы узки, одежда примерзает к стенам, и я оставляю позади лоскут за лоскутом.

Искажёнными нотами до меня долетают звуки вальса и чей-то смех. Я слышу голоса там, за пределами, и кричу в ответ в надежде, что меня услышат, но лишь срываю голос.

Этого лабиринта нет, его не существует. Он не отмечен ни на одной карте, и я не знаю, как здесь оказалась. Я мечусь в нём кругами, бесконечными, как течение реки, и столь же неверными. Я хочу найти выход, хочу вырваться, вывалиться из лабиринта обратно в живой мир, но могу лишь обдирать руки в кровь, пытаясь сокрушить холодные преграды. Снова и снова я возвращаюсь к центру, в точку, где вымерз даже воздух, и где невозможно дышать.

Годами, жизнями я кружу, и бессилие перерастает в ярость. Я крошу этот опостылевший лёд, и он подаётся под моим неистовым натиском, ломается и оседает, я иду напрямую, сквозь стены льда и ненависти, и выпускаю себя в живой мир. Мне холодно, моё дыхание выхаркивается сухим серым сгустком. Моё сердце давно замёрзло, моя кровь остыла.

Согрейте меня. Мне нужно согреться.

Вам страшно смотреть на меня? Вы избегаете моего взгляда? Вам неприятны мои прикосновения? Вы боитесь? Вы бежите? Вы такие растерянные, испуганные. Мягкие.

И тёплые. Ваша горячая кровь, она кипит и плавит воздух. Бессмысленно прятаться. Я настигну всех.

Сон нейдёт, откидываешь одеяло и садишься, тихо опустив ноги на холодный пол. Луна светит в окно, мужчина спит, откидываешь прядь с лица, красивый, секунду морщишь лоб, вспоминая имя, ах, да. На цыпочках уходишь в другую комнату, доливаешь вино и закуриваешь, вещи разбросаны повсюду, снятые в спешке, в страсти, пресной как осенний дождь. Разные, непохожие, ты продолжаешь встречи, не чувствуя вкуса, ломишься буреломом, рядом ровный тракт, но ты забыла, как идти прямой дорогой, нанизываешь ошибку за ошибкой, будто бусы, не испытывая сожалений.

Сегодня, ты знаешь, последний раз. Носишь в себе пустоту, словно плод, не отдавая никому, она твоя. Виноватых нет, ты решила всё сама. Ты не понимаешь, как лучше, и не хочешь, как есть. Уже не трепещешь, мысли оседают на давно остывшие чувства. Ледником вплыла в теплоту усталости, растаяла в прибрежных водах. Одеваешься и уходишь, плотно прикрыв дверь, улицы пустынны, заиндевевшие звёзды нашёптывают в ухо, ты идёшь, запрокинув голову, и слушаешь их голоса. Ты знаешь, у тебя нет крыльев, чтобы летать, ты знаешь: чтобы летать, крылья не нужны.

Легко, пружиня ступнями, отталкиваешься, огибаешь столбы, вывески, дома, набираешь высоту, исчезая крохотной точкой. Высоко в небе ждёт тебя вечная весна.

Жили-были...

- Ха ха! Блестяще! Свежо, гениально! Уморил! Ты кто, собиратель народных сказаний? Убери немедленно эту гадость, у меня мигрень начинается!

Однажды в городе N...

- Ну ты даёшь, мужик. Ты какого вообще хрена себе компьютер покупал? Купил бы лучше мороженого и раздал соседским детям, хоть какая-то польза от тебя была. Где кнопочка backspace, знаешь? Жми! Жми сейчас же!

Блондинка в красном платье сплела руки над головой и на мгновение прижалась к нему бедром...

- Ааааа! Я тебе сейчас электричество вырублю! Какая блондинка? Какое платье? Что за порнуха? Где эстетика? Где утонченность? Не позорь меня перед сотоварками!

Он перекатился к другой стене и, сделав два выстрела в приоткрытую дверь...

- Мда? Боевичок? А что, очень даже может быть. Макулатура, конечно, но за неё хорошо платят. Ну, что там у тебя дальше?

... распахнул её ударом ноги в армейском ботинке. Почти не целясь, он уложил двоих, находившихся ближе к нему, и щёлкнул выключателем. Темнота была его союзником. Он достал нож и, бесшумно перемещаясь по комнате, начал свой смертельный для противника танец...

- Ржунимагу. И что, он так все десять авторских листов будет резать и стрелять? А где высокие цели? Где душевные терзания? Где драма и внутренние противоречия? Мачо с топором и сорок восемь трупов на одной странице уже давно никому не интересны! Тааак, берём файлик и нежно переносим в корзину, да. И "очистить", ну так, контрольненько.

( мимо проносились бесконечно далёкие звёзды )

Звонок был столь назойливым, что он проснулся. Часы показывали половину третьего утра. "Какого дьявола?!", - Паша щёлкнул клавишей и принял вызов, чтобы, не стесняясь в выражениях, поприветствовать беспардонного абонента, но, едва он активировал телефон, с экрана полился яркий голубой свет, сопровождаемый тонким высоким звуком почти на грани слышимости. Паша отбросил телефон на подушку и зажмурился. Свечение всё усиливалось, и вдруг комнату залила ослепительная белая вспышка, Паша закричал, перевернулся на живот и прикрыл голову руками. Когда свет ослаб, а темнота перед глазами рассеялась, он снова поднял голову.

У изголовья кровати стояло странное существо, словно сошедшее со страниц фантастического романа. Высокое и костлявое, с шестипалыми руками и маленькими перепончатыми крыльями за спиной. У существа был крошечный нос-пуговка, вместо ушей - антенноподобные отростки, и вместе с тем оно очень сильно походило на человека. Особенное сходство ему придавал галстук-бабочка, щёгольски повязанный на тонкой длинной шее.

( крови не будет, секса тоже )

Днём в её городе всегда стояла невыносимая жара. Дороги, воздух, мысли - все колыхалось тяжёлым маревом в порывах сухого ветра. Ветер приносил мелкую пыль, густо оседавшую на коже, чужие запахи и - иногда - набранные незнакомым шрифтом обрывки газет.

В её городе уже давно все породнились. Отец унаследовал контору от деда, мать работала в аптеке у кума, братишка учился в школе, где преподавала её старшая сестра. Сама она дежурила в больнице деверя в ночую смену, потому что двигаться и думать днем, когда тлеют даже деревянные полы, нагретые солнцем, для неё было невыносимо.

У неё был нелюбимый муж и отнявший здоровье ребёнок. Обычная для этой местности семья, похожая на механическую игрушку, у которой давно кончился завод. Она и не роптала, проживая каждый новый день, похожий на тот, что остался позади.

А вот ночи в этом городе были очень холодными. Настолько, что сухая земля покрывалась инеем, а изо рта шёл пар. И ещё полное звёздной россыпи небо, которое она очень любила.

Возвращаясь на рассвете домой, она заходила выпить эспрессо в уютной кондитерской, подержать тёплый тонкостенный фарфор в руках и отведать только что испечённой булочки с корицей и сладкой глазурью. Она неспешно обменивалась новостями с пекарем и его женой, и ей совсем не хотелось идти домой. Она бы осталась тут, в ароматах горячего шоколада и холодного лимонада, но они прекрасно управлялись вдвоём, и помощники им были не нужны.

( дорога через мост )

Из-за меня он всегда оказывается втянут в неприятности. Доктор не раз спасал мне жизнь и не раз ещё спасёт. Но сейчас я сама по себе и сама за себя.

Они всё-таки загнали нас в угол. Доктор спрятал меня в пустом блоке на шестом этаже. Этот город давно заброшен, но обитаем, в нем живёт сброд, отребье, прокажённые - те, от кого все отвернулись, те, кто всех ненавидит. Здесь темно и пахнет гнилью, высокие в контурах трухлявых фрамуг окна смотрят в большой двор-колодец своими выбитыми глазницами. Повсюду: на балконах, карнизах, на крышах, - сидят люди, уже и не люди совсем, получеловеки-полузвери. От их алкающего крови воя у меня гудит в ушах. Доктор на длинных пристёгнутых к крышным антеннам помочах в прыжке-броске сошёлся с вервольфом. Оружие по местным законам запрещено, и бойцы должны рвать чужое живое мясо своими клыками, клювами и руками. У Доктора сломана правая, и ему приходится нелегко.

И, глядя на травлю там, внизу, в этот самый момент как никогда отчётливо я поняла, что Доктор - всего лишь человек, сильный, мудрый, опасный, но - человек. У него мягкая плоть и хрупкие кости, и у него нет ни острых зубов, ни мощных крыльев. Когда он рядом, я всегда спокойна. Он придумает, он справится, он выкрутится. Мы выкрутимся. Но я же вижу, что он истощён до предела, что бессонные ночи, холод и бесконечное движение подорвали его. И я знаю, что если ему конец - то и мне конец. Потому что никто не спасёт меня от Фокси. А Фокси упорный, как черт, он найдёт меня, где бы я ни спряталась. Найдёт и выпьет всю мою кровь, до самой последней капельки. Высосет, как из трубочки.

( я убегаю )

...и заставить себя подняться. Подняться рывком, до того, как подломятся непослушные, в бахроме содранной кожи ноги. Опереться рукой о стену, чтобы дать себе отдых, чтобы восстановить дыхание, чтобы не плясали ослепительные круги да точки. Голова пойдёт кругом, тошнота подкатит к горлу, надо будет переждать, надо будет широко раскрывать рот и глотать сухой шершавый воздух. Кровяная короста запеклась на затылке, на спине, саднит, тянет, мешает двигаться. С этим - позже. Время есть.

Но прежде всего надо открыть глаза.

Солнце в зените. На раскалённых камнях лежит человек, больше похожий на большую тряпичную куклу.

Вот так, шаг, ещё шаг. Хорошо. Передохнуть - и снова шаг. Навалиться на дубовую дверь, в плече взрывается боль. Отдышаться, отдохнуть, пусть руки не трясутся так сильно, но как же тяжело на этих вывороченных ногах. Дурнота накатывает волнами и разбивается брызгами об ускользающее сознание.

Острые лезвия лучей в частоколе высоких узких окон режут тело на части. Не спрятаться, не защититься, - надо пройти этот коридор, кажущийся длиннее бесконечности. Пройти, роняя себя вязкими красными каплями, и свернуть направо, где за такой же тяжёлой дверью - лестница.

Спасительная темнота башни кажется невозможно глубокой, глубокой и упоительно прохладной. Здесь не нужен свет, его и так было слишком много. Здесь можно наконец закрыть обожжённые веки и поднять себя на первую из тысячи ступеней.

Рокота прибоя уже не слышно. Тошнота - всё чаще, отдышаться всё сложнее. Ничего, времени достаточно. А вот и чугунное кружево ограждения. Ветер гудит, не слышно и хрипа собственного дыхания. За горизонт расстилается океан, весь в солнечных ожогах. Далеко внизу под облаками кувыркаются чайки. Отсюда открывается прекрасный вид, пожалуй, самый прекрасный на земле. Остаться бы здесь, есть это прожаренное солнце, запивая его упругим холодным воздухом. Но время уже вышло. Теперь, когда оно так бесконечно важно, его едва хватает на последний шаг.

Надо лишь перекинуть ногу. Потом вторую. И разжать руки...

Солнце в зените. На раскалённых камнях лежит человек, больше похожий на большую тряпичную куклу.

В пышно взбитых облаках, аки на перинах. Они нежатся в облаках, наматывают их на ивовые прутики и хихикают. Если похихикать над облаком, намотанным на ивовый прутик, оно превращается в сахарную вату.

И вот они нежатся в облаках и едят сахарную вату. А еще они играют в карты. В дурака. Переводного. Можно, конечно предположить, и некоторые так и сделают, что они играют в пьяницу, в конце концов, ни вас, ни меня с ними рядом нет, и кто проверит, но пьяница - это почти бесконечность. А у них очень много дел, и некогда им играть в бесконечную игру пьяница.

А еще они болтают. Беседа выходит немножко рваной, потому что карты прилипают к сладким от ваты пальцам, и отрывать карты от пальцев - это сложное занятие, и требует полного сосредоточения. Поэтому они часто замолкают, сопят, пыхтят и отрывают от липких пальцев тонкие с прожилками карты.

Пастушка, конечно, румяная и крепкая телом, а волосы у нее светлые, как пшеница, и собраны в две тугие косички с алыми ленточками. И она постоянно одергивает свое платьице, которое, между нами, ей слегка коротковато.

А Подсолнух... Подсолнух немного похож на Паганеля, только более благообразный. Вообще-то он почти на три тысячи лет старше Пастушки, но она обращается с ним, как с непутевым младшим братиком. А он и рад.

И вот они нежатся в облаках, едят сахарную вату, играют в дурака и болтают. Играют, конечно, на щелбаны, ведь просто так неинтересно, кто же играет просто так.

( облака плывут )

Есть на Руси замечательная традиция начинать новую жизнь с понедельника. И в этой улучшенной, благообразной жизни уже нет места вредным привычкам, порокам и слабостям, все будет правильно, полезно и надолго продлит жизнь. Всенепременно.

Благо что понедельников у нас в году пятьдесят с гаком штук.



И хотя новый год уже в разгаре, а до понедельника еще надо дожить, мой Здравый Смысл принял решение, что хватит уже в самом деле валять дурака и бить баклуши, пора становиться равносторонней разносторонней личностью.

И пошел Здравый Смысл-ясный сокол гулять по безбрежным просторам, осматривать окрестности, выявлять недочеты и составлять список срочных ремонтных работ. Заходил в деревни большие и маленькие, разговаривал с людом крестьянским, спрашивал, какие нужды есть и жалобы, не надо ли где колодец построить аль ваньку какого за безделье запороть. И бродил он так без малого три дня и три ночи и, дойдя почти до края вселенной мозга, увидел на опушке маленькую избушку, и заманчиво светили окошки, и пахло вкусно. И стало интересно Смыслу, кто живет в глуши такой, кто без спроса поселился во владеньях его и тырит кур из соседних селений. И свернул он с тракта, и подошел к двери, и постучал, ибо это хорошо.

( Read more... )

Сморкалось.
Смеркалось.

Сонно шелестел припорошенный снегом лес. Внизу, под раскидистыми еловыми ветками, на белом покрывале серели цепочки следов мелкого зверья. Что-то тихо ворочалось и ухало за плотной шеренгой деревьев. Рябина лениво уронила сочную гроздь алым пятном на искристую пену снега. По другую сторону тропинки, на которой едва можно было различить отпечатки детских сапожек, с молодой березки еще осыпался снег. Ленивое пузатое облако зашевелилось, с неба стайкой юрких рыбешек брызнул серебристый свет. Было полнолуние.

В самом сердце зимнего леса стояла маленькая белокурая девчушка. Розовенькая шубка распахнулась, шапочка съехала набок, меховые сапожки промокли, щечки раскраснелись от бега. В двух шагах от нее, скаля окровавленную клыкастую морду, кружил матерый волчище.

( Read more... )