Древние греки называли «нимфолептом» (νυμφόληπτος) человека, охваченного полубезумным исступлением, пророческим наитием или поэтическим вдохновением, ибо считалось, что до такого состояния может довести только воздействие нимф. В самом деле: тот, кто хоть раз увидел этих волшебных существ, воплощающих вечную Красоту Природы, уже не мог оставаться равнодушным. С лёгкой руки Владимира Набокова – нашего Великого Мастера, – понятия «нимфолепт» и «нимфолепсия» были перенесены на мужчин, до самых корней естества очарованных девочками отроческого возраста. И правильно! Ведь девочки 12-16 лет суть не воображаемые, а живые, реальные нимфы, чья красота беспредельна и власть душеубийственна. Посему нимфолепсия в её современном понимании даёт начало самоценной и самостоятельной эстетической системе, в которой мерилом, абсолютом и эталоном Прекрасного выступает девичья отроческая красота. Не всем доступно восприятие и понимание последней – недаром Набоков говорил: «Надобно быть художником и сумасшедшим, игралищем бесконечных скорбей…» Однако тот, кто способен видеть, тот, кто посвящён в таинство, обретает не только особое наслаждение в созерцании, но и специфический взгляд на вещи, социум, космос и бытие в целом.

 

Предлагаемый вашему вниманию журнал, как раз, и призван довести до сведения широкой аудитории такую – нимфолептическую – точку зрения. Читатель! Я даю тебе призму, сквозь которую ты сможешь посмотреть на социально-политические, экономические и культурные события глазами нимфолепта. При этом самое пристальное внимание будет уделено здесь произведениям искусства, ведь в изображении нимфеток состоит высшая цель и высшее мастерство истинного художника.

 

Символом нимфолепсии (опять же, с подачи Великого Мастера) является лиловый цвет. Отсюда – название и цветовое оформление журнала. Вместе с тем, знамя – это не только эмблема, но и воинский атрибут. Мы, нимфолепты, –  люди мирные, однако способные постоять за себя, если на нашу свободу и принципы кто-то решит покуситься. Увы, с каждым годом таких желающих становится всё больше и больше. Имя им – педоистерики и педоборцы. Терзаемые завистью, ненавистью и похотью, они воздвигают многочисленные табу и самоутверждаются, охраняя их. Чем иррациональнее и абсурднее вводимые запреты, тем неистовее становятся их оголтелые блюстители. Обветшалая псевдохристианская мораль, которой трясут педоборцы – всего лишь грязная тряпка для прикрытия отнюдь не высоконравственных устремлений. Разжигая с помощью СМИ массовую истерию, вовлекая в свою орду растерянных филистеров, наши враги обнаглели настолько, что пытаются лишить нас самого главного – свободы слова! Беснуясь в педоборческом экстазе, они желают утвердить в общественном сознании бредовую мысль о том, что восхищение девичьей красотой преступно и патологично. Самые остервенелые из педофобов хвастаются (!) своим отвращением (!!) к фотографиям прелестных школьниц и громогласно заявляют, что именно такое отношение морально и психически нормально для зрелого мужчины. ХВАТИТ! Мерзавцы уже натворили достаточно, чтобы нам и дальше безучастно взирать на их безобразные выходки. Пора поставить на место зарвавшуюся сволочь!

 

К оружию, нимфолепты! Пришло время заткнуть воющее горло педоистерии! Искореним педофобию, отстоим свободу слова в России! Наша сила – в единстве. Сокрушим педоборцев! Враг будет разбит, победа будет за нами! 

Запомните, педоборцы! Запомните, вы – осатаневшие от истерии ханжи!

Красоту можно уничтожить, но её нельзя запретить!

РОССИЙСКИЙ  НИМФОЛЕПТИЧЕСКИЙ  СОЮЗ  (РНС)

Против педоистерии, псиноистерии и фарисейской морали. За ужесточение наказаний за преступления, совершённые несовершеннолетними в отношении несовершеннолетних. За легализацию порнографии, проституции, охоты на бродячих собак, ворон и крыс. За декриминализацию так называемых «развратных действий». За пересмотр УК, УПК и УИК РФ. За реформу уголовно-исполнительной системы Российской Федерации. 

 

 

 

Изъяснение цветов флага РНС:

Партийный флаг Российского Нимфолептического Союза (РНС) представляет собой прямоугольное полотнище, которое состоит из трех горизонтальных и равновеликих полос.

Верхняя полоса  во флаге — золотой цвет, средняя полоса — белый цвет, нижняя полоса — лиловый цвет.

Лиловый цвет — цвет нимфолепсии, напоминающий нам о Великом Мастере – Владимире Набокове. Он также символизирует интуицию, индивидуальность, скрытые возможности, силу и достоинство.

Белый цвет — означает чистоту наших дел, истинную нравственность, за которую мы боремся, и совершенство девичьей красоты, которой мы поклоняемся.

Золотой цвет — символизирует то солнечное счастье, которое доставляет нам общение с девочками, а также целеустремлённость и твёрдость духа.

Супрематическая поэза о нимфолепсии

 

12 12 12

14 + 25

13 15 17

16 × 5

 

«Четыре возраста любви».

Нимфолептическая рецензия

 

Год:  2008

Жанр:  драма

Страна:  Россия

Длительность:  97 мин. (01:37:17)  

Режиссёр:  Сергей Мокрицкий 

Оператор:  Алишер Хамидходжаев, Олег Теплинский 

Сценарий:  Алексей Головченко

Продюсер:  Наталья Мокрицкая

Актёры:  Александра Гонтаренко, Роман Шмаков и прочие

Премьера (РФ):  16 октября 2008, «RUSCICO», «Новые Люди»

Премьера (мир):  6 ноября 2009 

 

Слоган:  «У каждого своя любовь...»

 

 

Фильм состоит из четырёх новелл, связанных между собой одной идеей, или, лучше сказать, прихотью режиссёра. Внимания нимфолепта достойна только первая часть тетралогии – «Осень». Она (безотносительно к сюжету и авторскому замыслу)  великолепна благодаря блистательной Александре Гонтаренко. Сашенька, которой во время съёмок осенью 2007 г. было 14 лет, – удивительна, ослепительна, прекрасна!

Партнёром и художественным средством, помогающим раскрыть не только внешнюю, но и внутреннюю красоту героини, служит перец Роман, одноимённый исполнителю этой роли. Весьма забавный персонаж Р. Шмакова серьёзно озабочен своим членом (на что недвусмысленно указывает его пистолет – «фрейдистический символ центральной праотцовской конечности») и буквально измучен неутолимым сексуальным вожделением к нимфетке. Перец выглядит, смотрит, дышит и передвигается так, будто у него между ног подвешена раскалённая докрасна двухпудовая гиря. Такое, пожалуй, невозможно сыграть, не испытывая настоящего эротического желания. 17-летний актёр, похоже, и вправду люто хочет Сашу Гонтаренко, что придаёт фильму искренность, возвышающуюся до откровенности. Искушённый зритель восторженно аплодирует, подозревая не только у героя, но и у самого артиста неистовую многочасовую эрекцию.

Светлана Степнова в своей рецензии (см.: http://ruskino.ru/review/244) пишет, «что ни платонической, ни физической любви в этой ленте нет вообще». Как бы не так! Конечно, полового акта между героями мы не увидим – режиссёра за такое тотчас упекли бы в тюрьму (это вам не Европа времён подъёма сексуальной революции!), но напряжённая эротика в «Осени» присутствует. Момент поцелуя Саши и Романа исторгает томительный вздох («Ах, если бы я!..») у каждого нимфолепта. И как дразнящее хихикает нимфа: «У тебя губы кислые!» Боже мой! А чего стоит сцена, где Саша просит перца расстегнуть ей пуговицы на платье – у неё руки закоченели. И перец осторожно расстёгивает – пуговку за пуговкой – трясущимися от похоти пальцами. И колеблется, не решаясь погладить или поцеловать нежную, доверчиво склонённую девичью шею. Такие горячие секунды возбуждают зрителя куда сильнее, чем полуторачасовые механические постельные марафоны.

Намеренно делая артхаусное и «фестивальное» кино, Сергей Мокрицкий вознамерился придать осенней истории библейский смысл. Роман и Саша – это, мол, Адам и Ева. А драматический сюжет надо понимать так: «Зарождающуюся между девочкой и мальчиком любовь губит убийство героиней террориста. Это убийство и выступает в роли мифологического яблока» (см.: http://old.kp.md/freshissue/life/268743/). Кто бы мог подумать, ведь по ходу действия библейский подтекст никак не читается! Нельзя же, в самом деле, говорить, что нимфа играет роль искусительницы уже самим фактом своего наличия! С первых минут Саша смотрится куда выигрышнее и благороднее хамоватого недалёкого перца, головой погружённого в содержимое своего плеера. Можно, конечно, тыча пальцем в экран, заявить, что перец не желает знакомства и даже убегает, но самовольный член, как якорь, прицепляет героя к нимфе. Поэтому Романа, до некоторой степени, допустимо уподобить Адаму: оба страдают не по своей воле – прародитель человечества от наивности и любопытства (заложенного Создателем), а перец – от одержимого страстью фаллоса. Понятно, однако, что подобная интерпретация есть насмешка над Библией (причём плоская!), а не философская аллюзия. Режиссёр и сценарист, мягко говоря, перемудрили, что заставляет нас вспомнить филистера-дискурсиста, занимавшегося герменевтикой «Рудольфио». Если же отбросить мнимую интертекстуальность, то фабула «Осени» предстаёт перед нами в своей жизненной правдивости: перец необдуманно подвергает девочку опасности (да ещё не единожды!), ведёт себя отнюдь не по-мужски, пытается даже изнасиловать Сашу, наконец, по собственной глупости и самонадеянности оказывается на краю гибели, но смелая школьница спасает ему жизнь, расстреливая напавшего террориста. Милая доверчивая девочка в критический момент проявляет недюжинную решительность и отвагу – нимфолепты аплодируют стоя. Ибо именно такой мы представляем себе идеальную нимфу. И мы лишь усмехнёмся по поводу обвинений в неправдоподобности, высказанных приземлёнными зрителями. Ведь перед нами не реальная школьница, но художественный образ – идеализированный и символичный по своей природе. Саша выражает центральную идею нимфолептического искусства: нимфетка – существо особое, находящееся под защитой Фатума и обладающее громадной сокрытой силой. Для неё, воплощающей Вселенскую Красоту, нет ничего невозможного. Поэтому мы и восхищаемся ею. Понять и оценить всё это перец, разумеется, не в состоянии. Но «любовь» его (если о таковой вообще позволительно вести речь), действительно, гибнет: перец уже не может доминировать и выпендриваться перед своей спутницей. Но та (вот девичье благородство, столь редко встречаемое в современности!) сохраняет к нему симпатию и, уезжая, оставляет на память мягкую игрушку – Пятачка. Так что библейское яблоко, как видим, совершенно не при чём. Сашина красота, наверное, затуманила мозги и режиссёру: он пустился размышлять о возвышенном, да, не будучи нимфолептом, заплутал.

Остаётся добавить, что нимфолептическое истолкование сюжета придаёт дополнительную остроту и символической роли пистолета. Как бы ни тряс перец своим орудием, в ответственный миг не он, а девочка мастерски применяет ствол «к персоне». Это, во-первых, подчёркивает немужественность героя, а во-вторых, указывает, в чьих руках готов смириться независимый и самодеятельный член его. Оценивая роль перца как художественного средства, назову Романа зеркалом, которое лопается, будучи не в силах вместить в своё ограниченное стекло нимфическую Красоту, в нём отразившуюся.   

 

Остальные новеллы «Четырёх возрастов…» – ахинея, сугубо неинтересная отсутствием нимфолептического начала. Попытка режиссёра создать кинопритчу выглядит жеманно, надуманно и пошловато. Неумелые художественные приёмы (апельсины, собака) буквально выпирают, обнажая грубые швы между частями картины. А престарелые актрисы, выглядящие на фоне Сашеньки как горгульи, весьма раздражают разлакомившегося было зрителя. Сергею Мокрицкому следовало ограничиться первой новеллой, которая удалась, и по праву может называться нимфолептическим шедевром. В «Осени» просматривается чёткая аллюзия на «Аморальность» Массимо Пирри (1978), читаемая не столько в сюжете, сколько в символической интенции рассказа, что раскрывается в сцене стрельбы. Впрочем, отсылка к «L'Immoralita», скорее всего, была ненамеренной, а потому не может считаться авторской находкой. Да и сам успех новеллы, повторяю, есть заслуга не режиссёра, но исключительно Александры Гонтаренко. О, Саша! Я склоняю голову перед образом твоей героини…

 

На канале «National Geographic» в рубрике FAQs были озвучены результаты проведённого в Германии эксперимента по восприятию красоты людьми (серия «Красота»). И выяснилось, что «женские лица кажутся более красивыми, если обладают одной или несколькими детскими чертами»: 

http://www.youtube.com/watch?v=QN8GhyYROdo

 

Стало быть, мера женской красоты есть та мера, в которой лицо сохраняет девичий облик.

Авторы этого выпуска FAQ не сообщили, сколь много людей было опрошено для составления статистики, но вывод очевиден: неистребимо стремление человека к нимфической красоте, выше которой нет ничего на свете. Да! Даже в ханжеской, чопорной и педоистеричной Северной Америке нимфолептическая правда пробивает себе дорогу! 

Плачьте, плачьте страшноликие бляди! Рыдайте, самоуверенные жёны филистеров! Ибо ваши размалёванные морды и безобразно огромные груди внушают лишь чувство гадливости и отвращения!

 

Нимфолептический сайт в стиле Art Deco. Здесь выложены художественно обработанные фотографии девочек:

 

http://crimesoflove.com/index.html 

 

You'll gasp. – You'll wince. – You'll shudder. – But you won't take your eyes off the screen! 

 

Алёша Локис. «Лолка».

Нимфолептическая рецензия.

 

 

Критик неограниченно свободен по отношению к своему объекту; остается только выяснить, что мир позволит нам сделать с этой свободой.

Ролан Барт

 

 

Первое, что поразило меня уже в пятом абзаце рецензируемого текста – словечко «лольник», которое я раньше нигде не встречал. Закономерно возникает (хотел написать «встаёт», да не буду со второй фразы стебливо подыгрывать “интеллектуальным” педоборцам, психоаналиствующим во Фрейде) вопрос, почему не «нимфолепт». Почему изобретённый Великим Мастером меткий термин Локис не прилагает к своему герою? Дело ли это авторского вкуса или тут некий умысел? Забегая вперёд, скажу, что склоняюсь ко второй версии.  

Произведение на тему педофилии, впервые опубликованное в феврале 2006 г. (в сокращённом варианте), успело собрать богатый урожай гневных откликов. Квасные моралисты, ревнуя о нравственности и заботясь о «наших детях», чьи невинные взоры могли быть оскорблены столь гнусным сочинением (ещё бы!), устроили целую бурю на странице для комментариев. Сие предсказуемо и понятно. Но даже педоборцы – те, которых педоистерическое беснование ещё не лишило адекватного восприятия реальности – отмечают изысканный стиль и вообще писательское мастерство автора. И мне отрадно отметить, что Локис блестяще владеет словом. Иного я и не ожидал бы от сочинителя, который, подобно автору этих строк, называет Набокова Великим Мастером. В самом деле: нимфолептическую прозу нельзя писать пресным обыденным наречием. Красота девочек 12-16 лет есть совершеннейшее из творений Природы и прекраснейшее среди зрелищ. Поэтому язык нимфолепта тоже должен быть совершенен, и тексты, выходящие из-под пера его, обязаны быть поэтическими, даже если они не стихотворны. Нимфолепт не просто описывает, а воспевает. В лиловой чернильнице его – не жидкий краситель, а материализованный восторг перед таинством Абсолютно Прекрасного.

Термин «лольник» не зря насторожил меня. Какого же героя представил нашему вниманию «Алёша» Локис? Атакованный педоборцами, как зазевавшийся филин – стаей ворон, прозаик вопреки воле своей был вынужден «выступить адвокатом собственного произведения». Предоставим ему слово: «Главный герой зациклен на влечении к девочкам-подросткам, которых он ласково называет “лолочками”. Тема педофилии всегда считалась табуированной: общество предпочитало закрывать глаза на подобные проявления человеческой сексуальности. Автор подвергает художественному анализу психику педофила, продолжая линию, обозначенную Владимиром Набоковым в романе “Лолита”». Запомним последнюю фразу – она нам пригодится. А сейчас присмотримся к тексту.

«Лольник» Миня по прозвищу Осторожный реализует свои наклонности, занимаясь «транспортным петтингом», что в переводе на обывательский язык означает “незаметное трогание девочек в плотно набитом салоне общественного транспорта”. Описания таких приключений, выполненные со вкусом и смаком, вызвали лютый шквал педоборческих воплей в адрес Локиса. Разгневанные родители «наших детей» и присоединившиеся к ним поборники морали, разумеется, отождествили автора с героем и расценили повесть как чистосердечное признание в развратных действиях. Не удивлюсь, если в год публикации «Лолки» бдительность петербургских  пассажиров выросла в несколько раз. И каждый начал подозревать в каждом отъявленного петтингиста. У меня – посвящённого – изображённые сочинителем сценки вызвали ироническую усмешку или, лучше сказать, улыбку авгура. Скальпель логики (отточенный наждачным камнем опыта, конечно) легко отделяет правду от вымысла, фактологическое ядро от мякоти досужего сладострастия. Автор явно не безразличен к хентаю и лоликону, а в этих жанрах анимации приставания к девочкам в общественном транспорте поданы чуть ли не как национальный вид спорта японцев. Эротические манипуляции своего героя Локис живописует поистине с лоликольной свободой, на которую не отваживались в реальной жизни ни физическое тело писателя, ни его информаторы, любящие, очевидно, приврать в застольных беседах. Но педоборцы-то ведь наивны – им только швырни кость. И Локис, обладающий отменным чувством юмора, смело идёт на провокацию. Литература тем и хороша, что на её страницах мы можем безнаказанно совершать любые преступления, не вылезая при этом (что немаловажно) из удобного кресла. Между прочим, у автора этих строк тоже было приключеньице, достойное пера нимфолепта-анналиста. Алёша, подставь «соответствующую чашечку» – я кину тебе сапфировую блошку.

Было мне 20 лет – почти, или уже – не помню, ибо не помню, стояла поздняя весна или ранняя осень. На экранчике сознания вижу только сияние солнца и зелень листьев – день был тёплый и замечательный. Я ехал в троллейбусе в университет и по обыкновению окидывал прилично наполненный салон рассеянным взглядом: если удастся полюбоваться очаровательной школьницей – хорошее настроение до вечера гарантировано. Ища удобной позиции для обзора на две входные двери, я протиснулся в середину и неожиданно увидел девочку 12 лет (верьте глазу нимфолепта – мы не ошибаемся; наш спорт – угадывать возраст по внешности). Она стояла, держась за ручку кресла и глядя в окно. (Ну, разумеется, на улице столько интересного, душа моя! Для меня же самое интересное – здесь!) Немного потолкавшись (чёрт, какая-то баба капитально за 30 ткнулась мне в бок своей отвратительно крупной грудью), я встал так, чтобы созерцать нимфеткину голову не с затылка, а почти в профиль с расстояния около 30 см («Наука нимфетолепсии – точная наука»). И предоставил глазам вкушать эстетическое блаженство. Каштановые волосы девочки были оформлены той причёской, которая всегда почиталась мною совершенной – густая чёлка и пышный хвост. Добавим к этому точёный слегка вздёрнутый носик и тёмно-карие глаза (один видим, другой – в уме). О! Чистоту ощущений не смогла замутить даже упомянутая грудь, которая на сей раз упёрлась мне куда-то в спину – два отвислых мешочка, надутых женской пошлостью! Меж тем школьница заметила восхищённого наблюдателя и удостоила его двухсекундным взором, после чего быстро отвернулась – мол, «вот ещё, я на Вас не смотрю!» Но я-то знал, что не пройдёт и минуты, как любопытство возьмёт верх. Бессознательно или уже сознательно, нимфеткам приятно получать доказательства своей привлекательности. И действительно, проказница не удержалась и я (Боже!) увидел её лицо в анфас. Девичьи глаза светились озорством, что (признаюсь тебе, читатель) было в новинку мне, неискушённому юноше. Ах, сколько лет прошло… Дальше было то, что Локис непоэтично называет «игрой в гляделки». Ею бы дело и закончилось, если бы окружающие тела, переместившись, не изменили топологию пространства, и я не ухватился левой рукой за ручку кресла (ту, что держала нимфетка), а правой – за шест, соединявший пол и потолок салона. Теперь я мог, выражаясь метафорически, осенять школьницу совиными крылами, а левая кисть покоилась в считанных миллиметрах от девичьего кулачка. Преодолею ли я их? Пока ум мой был занят диалектикой смелости (антиномия меж допустимым и неприемлемым!), троллейбус изрядно тряхнуло, и нимфетка въехала в моё раскрытое полуобъятье. И не отстранилась ни в следующую секунду, ни в последующую. Назойливую грудь, угнетавшую мою спину, окончательно унесло куда-то в небытие, а девочка, напротив, прижалась ко мне сильнее. Сей знак доверчивости стал для меня событием необычайным… Всемогущий Господь! Матерь Божья и все святые! Нимфа пригласительно откинула голову, я наклонился и зарылся носом в душистый, пахнущий яблоками и полуденным летним лугом хвост. Окрестные пассажиры, кажется, ничего не заметили… Впрочем, рисковать не следовало, и я немного выпрямился. Теперь хвост игриво щекотал мне горло. Стоит ли говорить, что пресловутые миллиметры кресельной ручки были преодолены, и я даже позволил себе погладить большим пальцем девичье запястье. Спина прелестного существа словно приклеилась к моему животу. Сознание, ослеплённое нимфой и солнцем, бесстыдно сиявшим в окно, отражалось в нём, как в зеркале, переформатируясь в некое инфернальное состояние абсолютного покоя. Шутка ли! Потрясённый нимфолепт впервые постигал, что девочки могут быть отзывчивы к нашим страстям. Педоборец! Ты, верно, ждёшь, что я начну описывать свои эротические ощущения и даже заикнусь о фаллосе. А вот хрен тебе, мерзавец! Это ты, филистер, думаешь елдой, а не головой. Это ты, скот, не умеешь отличать эстетику от эротики. Мои мысли были поглощены Красотой. Но что понимаешь в ней ты, безмозглый обыватель, полагающий порнографией Венеру Милосскую?! Переполненный восторгом, я едва слышно шепнул школьнице: «Ты прекрасна!» И милое ушко в ответ порозовело… Мы разъединились (и будь проклят тот, кто подумает об этом пошло!), когда троллейбус остановился на площади С… Девочка выбежала наружу, но развернулась и остановилась. Я, прощаясь, смотрел на неё через дверной проём. Наши взгляды встретились. Я колебался: «А чем чёрт не шутит? Не познакомиться ли…» Но я знал, что не рискну. Я был очень скромным студентом. Дверь с лязгом закрылась. Всё. Стоит ли говорить, что лекции я слушал рассеянно. Весь день в мозгу звучала увертюра к опере Бизе «Кармен». Хотелось плакать и сочинять стихи. Но любые, приходившие на ум ритмизированные строки казались глупыми, плоскими и недостаточными, чтобы передать всю глубину переживаемых эмоций. Поэтому я, оставшись наедине, бормотал отрывки из Александра Блока: «Не призывай. И без призыва приду во храм…», «О, святая, как ласковы свечи!..», «Дева, не жду ослепительной встречи…» и т.д. и т.п. Дорогая NN! Если ты каким-то чудом читаешь эти строки, знай: я храню о тебе благодарную память. А тебе, педоборец, мнящий литературу собранием чистосердечных признаний, скажу: если всё изложенное и было, то давно и неправда…

Вернёмся, однако, к «Лолке». Локис посвятил повесть тому моменту в жизни героя, когда ему, наконец, «повезло». Лольник знакомится с 9-летней девочкой Таней, которая потерялась в Петербургском метро. Какого развития сюжета ожидает нимфолепт, читающий об этом знакомстве? Ну… Миня с радостью поможет девочке и постарается стать другом семьи. Интригу можно подозревать в том, как он станет набиваться в друзья. Напрасное ожидание! Лольник выбирает беззаконие, обманывая школьницу и завлекая её к себе домой. Герой, как локомотив, сворачивает с правильного пути и стремительно движется в тупиковом направлении, не зная, что рельсы там заминированы. Сравнение с бездушной машиной не случайно: автор сам называет Миню «программистом»: «Осторожный не просто представлял себе ласковых лолок, он в деталях разрабатывал ситуации с ними. В мельчайших подробностях — так, как пишут программы. Если что-то не сходилось, он возвращался назад и переписывал заново, чтобы сошлось. Это были ситуативные программы и подпрограммы, которые многократно проигрывались, запечатлеваясь в памяти [...] Минины программы писались весьма изощренно. Его многоступенчатые схемы фантастическим образом ветвились, отвечая на всевозможные вопросы типа: а если?.. А если лолка согласится пойти с ним, как избежать возможных свидетелей? А если она попросит кому-то позвонить? А если она захочет есть, как и чем он будет ее кормить? А если удастся оставить лолку на ночь? А если с ней все получится, как сделать так, чтобы она не болтала лишнего? А если... Таких строчек в мозгу Осторожного были тысячи. Или десятки тысяч — любая ситуация, которая могла сложиться в реале, имела соответствующий вариант готовой подпрограммы». Целью, заложенной во все алгоритмические древа, был, как это ни пошло, оргазм программиста. Недаром он именует нимфеток «лолками», будто они – куклы, эротические игрушки, а не люди. Лольник, сексуально интересующийся девочками до 12 лет, уже пристрастием к препубертатному возрасту не вызывает сочувствия у нимфолепта. «Программист» – пошляк и мерзавец – способен вызвать только презрение. Про такого героя скучно читать. И мне лично было бы неинтересно сочинять о нём повесть. Однако «Лолка» – не самодостаточное произведение: она входит в цикл «Особенности национальной педофилии», являющийся своеобразной галереей «русскопочвенных Гумбертов». И на примере Мини Осторожного Локис преследовал однозначную цель: явить публике образец педофила-негодяя. Убийцы, как нам станет ясно далее. Поэтому и манера повествования у автора специфическая – как у натуралиста, который предлагает читателю вместе понаблюдать за редким животным. Этакая экскурсия по жизненному пути педофила. Надев маску Вергилия, Локис проводит читателя через поступки и саму психику Мини, небрежно срывая все покровы и услужливо обнажая все тайны. Отстранённость позиции наблюдателя подчёркнута использованием в тексте кинематографического приёма “стоп-кадр”: в ключевых моментах рассказа наш гид делает этакие скриншоты происходящего, сопровождая их хлёсткими комментариями. Оригинальность стоп-кадра как художественного средства была отмечена ещё в читательских комментариях. И я добавлю, что он удачно намекает на развешанные повсюду камеры видеонаблюдения. Да, глаза Закона теперь повсюду, дамы и господа…

Таким образом, автор явно дистанцируется от своего героя, что (судя по откликам читателей) вынуждены были признать даже некоторые педоборцы. Поэтому, думается мне, Локис и не прилагает к Мине термина «нимфолепт». Не достоин он этого высокого звания. В самом деле: нимфолепсия, как повелось от греков, есть особое состояние духа, в котором пребывает человек, увидевший нимф. Для филистера красота их недоступна: мещанин предпочитает дебелую детородную плоть. Он вообще мало задумывается о категории Прекрасного. Для него красиво то, что дорого стоит. Обыватель увлечён престижными женщинами, которых демонстрируют ему с телеэкрана. Поэтому если он и заглядывается на девочек лет 14-16, то как похотливый самец, а не восхищённый созерцатель. Пророк писал: «Тут вопрос приспособления хрусталика, вопрос некоторого расстояния, которое внутренний глаз с приятным волнением  превозмогает, и вопрос некоторого контраста…» Т.е. и Великий Мастер не смог дать однозначного определения. Нимфы – я не устану это повторять – существа волшебные и сакральные. Они суть ангелы, слетевшие в юдоль земную для утешения нас, грешных. Дабы ведали мы, что есть истинная и абсолютная Красота. Герой Локиса не таков. Он, отравленный коммерческой сексуальностью (которая представляет собой одну из форм буржуазной идеологии), видит в девочках прежде всего эротические объекты, отодвигая эстетику на второй план. К тому же он извращённо увлечён не нимфетками, а кандидатками в этот благословенный возраст. В авторской характеристике героя особенно характерен следующий пассаж: «Вот вы почитали «Лолиту» — вам ничего. Вы — просто читатель. А Миня почитал, чуть крыша не съехала! Чердак потек... Потому как автор педофила насквозь видит». Локис недвусмысленно указывает, что лольник воспринял Книгу исключительно в сексуальном, а не социологическом и философском смысле – т.е. так, как воспринимают её филистеры. Нарочито грубое выражение «чердак потёк», неприемлемое для эстета, призвано передать брезгливость по адресу примитивного педофила: к пошлецу – и эпитеты пошлые. Сие словосочетание ещё не раз появится в тексте, сбивая эротический пафос в описаниях любострастных видений и сценок.

Видит Бог, когда рецензируемая повесть обретёт популярность, наименование «лольник» станет ругательным в нимфолептической среде, сделавшись синонимом слова «пошляк». Подозреваю, что педоборцы тут усмехнутся: вот, нимфолепты нашли еретиков и готовы даже вступить в союз с оголтелыми моралистами, чтобы покарать отступников от своей веры. Не беспокойтесь! Вы, филистеры, подобны свинье из поговорки: её за стол, так она и ноги на стол. А детоубийц мы и сами повесим.

Дополнительно раздражает нимфолепта уменьшительное имя героя повести. Не могу удержаться здесь от броска камня в огород автора. Неужели Локис всерьёз полагает, что любитель девочек, будь он даже вульгарный лольник, должен называть себя подчеркнуто по-детски?! Увы, но это, кажется, так. В интервью писателя журналу «Сетевая словесность» читаем: «Во-первых, Алексей или все же Алёша? И почему? — Только Алёша, пожалуйста. Почему – очень личный вопрос. Практически интимный...» «Алёша». Какое жеманство! Есть в нём что-то немужественное, даже гомосексуальное. Так Борис Моисеев, изображая себя геем, настоятельно просил журналистов называть его «Борей», «Боренькой» и подобными пошло сюсюкающими именами. Надо сказать, я всегда относился к содомитам с одобрительной брезгливостью. Противоречивое чувство, не правда ли? Брезгливостью – потому что испытываю отвращение к анусу и не понимаю, как можно засовывать туда мужской орган. Подобно Гумберту я не приемлю анальное сношение даже с женщинами, не говоря уж о представителях сильного пола. Одобрение же содомиты заслужили своим наличием: чем их больше в обществе, тем меньше у нас конкурентов, ибо женщины становятся менее разборчивы в поисках партнёра для соития. Впрочем, я отвлёкся. Так вот, не пристало нимфолепту нарекать себя уменьшительным имечком. Мужчина, дерзко бросающий вызов мещанству и ханжеской морали, должен избрать псевдоним, звучащий гордо и рыцарственно. Так герой Набокова носит имя кардинала Сильва-Кандидского, который, как известно, возложил на престол Святой Софии папскую грамоту о низложении и отлучении от церкви Михаила I – патриарха Константинопольского. В ответ Михаил предал кардинала Гумберта анафеме. (Какой символизм ситуации!)     

Впрочем, судят всё же не по имени, а по делам. Пользуясь отсутствием соседей по коммуналке, лольник привёл Таню к себе домой. Она не испугалась незнакомца, поскольку Миня изобразил из себя добродетельного отца семейства. (Последнее, виртуально состоящее из жены и дочки, виртуально уехало на дачу). Педофил накормил девочку ужином и уложил спать, после чего пристроился с краю ложа и предался эротическим мечтам. Утром он собирался возвратить Таню родителям. Но неумолимый Рок путает все прихотливо разложенные карты. Соседи крайне неожиданно возвращаются среди ночи, а девочка принимает их за то самое семейство и неудержимо хочет познакомиться. Лольник в замешательстве, хитроумная конструкция его вранья рушится буквально за секунды. Проницательная Таня объявляет Миню маньяком и в истерике требует отпустить её. Вот момент истины для лольника! Он может выйти к соседям и сказать: «Я похитил девочку. Это Таня. Позаботьтесь о ней и вызывайте милицию». В психологии такая ситуация называется “разрыв шаблона”. Пока едет карательный фургончик, у Мини есть несколько минут, чтобы разбить топориком жёсткий диск компьютера, где, как беспристрастно сообщает Локис, содержались весьма предосудительные материалы. Если бы герой сделал так, он бы возвысился над собой и вышел  к оперативникам уже не пошлым лольником, а нимфолептом. Похищение, конечно, преступно, но – что главное – вреда девочке он бы не причинил. Да, пришлось бы пожертвовать карьерой и свободой, но… Погулял и будет – пора ответ держать! Тогда бы герой стяжал моё одобрение и сочувствие. Ибо даже у падшего человека, как указывал мудрый нимфолепт Владимир Железников, бывают «мгновения его величия». Однако есть и второй вариант – убийство. Михаил Осторожный без колебаний выбрал бы сдачу властям – по принципу «делай, что должно, и будь, что будет». Но герой Локиса – всего лишь перетрусивший Миня. И он выбрал преступление, задушив девочку голыми руками. Таким образом, автор явил публике маньяка-убийцу, вполне удовлетворив ожидания педоборцев. Невольно напрашивается сравнение с Пушкиным: «Читатель ждёт уж рифмы “розы”; На вот, возьми её скорей!» Однако, что позволено Юпитеру, негоже совершать быку. Конечно, намерения Локиса понятны: вот, вы верите, что все педофилы – насильники и убийцы, так жрите и подавитесь. К тому же соблюдена правдоподобность. И даже документальность: прозаик явно использовал материалы из уголовной хроники С-Петербурга (разумеется, обобщая и перерабатывая их). Комментируя своё произведение, Локис пишет: «Педофил не хочет причинить зла объекту своей любви. Но если на карту поставлена его личная безопасность... тут мнения расходятся. Я считаю, что любой человек (педофил, натурал, неважно), спасая свою шкуру, может пойти на убийство». Так-то оно так, но стоит ли художнику в очередной раз смаковать сию расхожую истину? Недаром отдельные представители нашего лагеря были возмущены и заявили автору, что нимфолепт «скорее, пожертвует собой, чем причинит зло ребенку». На что Локис ответил им: «В рассказе мне было важно показать самый трагичный исход...» Пустая отговорка! В новостях, транслируемых СМИ, всплывали и более трагичные случаи, трагизм которых в немалой степени был обусловлен обывательским безразличием к совершавшимся преступлениям. Это в Интернете филистеры потрясают копьями и грозят «педофилам» судом Линча. В реальной жизни, где приходится иметь дело не с нарисованными преступниками, мещанин, как правило, занавешивает окна и прячется под кровать: он не при делах; он ничего не видел; он спал. Локис говорит нам: вот, «отождествляя себя с героем рассказа, настоящий педофил (обычно, личность сентиментальная!) будет потрясен произошедшим. У меня есть подтверждения этой реакции: люди плачут над этой нелепой смертью...» Положим. Но давайте подумаем, какова была бы реакция упомянутых лольников, если бы Миня сдался милиции? Локис видит «сущность искусства» в том, чтобы читатель ассоциировал себя с литературным героем. (Между прочим, забавно: именно эту цель преследует всякий умелый порнограф!) Ладно, пускай гипотетический педофил – представитель целевой аудитории – отождествит себя с героем. И прочтёт, как Михаил (не Миня!) предаёт себя в руки правоохранителей и на растерзание педоборцев. Уважая первых и бесконечно презирая вторых. В своих текстах Локис не раз намекает, что является поклонником Достоевского. И вот она, знаменитая дилемма: «тварь ли я дрожащая или право имею?», «вошь ли я, как все, или человек?». Подобно Раскольникову Михаил должен переступить через свой страх, только на сей раз не для того, чтобы убить, но для того, чтобы сохранить жизнь. И далее – прямо по Достоевскому: герою надлежит проявить готовность «страдание принять», искупив вину за похищение девочки. Вместе с ним и предполагаемый педофил задумался бы о себе и впредь знал, как поступать, памятуя слова, сказанные Христом раскаявшемуся разбойнику: «Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю». А слёзы Локисовых педофилов мало о чём свидетельствуют. Автор прокомментировал убийство как результат «ОБСТОЯТЕЛЬСТВ НЕПРЕОДОЛИМОЙ СИЛЫ» – именно так, заглавными буквами. Посему целевая аудитория, конечно, поплачет, но со вздохом констатирует: «что ж поделаешь, человек слаб и способен убить даже девочку, чтобы спасти – нет, не свою жизнь, а всего лишь свободу и благополучие». Этого ли хотел сочинитель? Сомневаюсь. В одном я могу быть уверен: герой Алексея Локиса поступил бы по совести; персонаж «Алёши» – нет, за неимением таковой. Поэт и литературный критик Илья Сельвинский призывал различать художественную Правду и документалистскую правдоподобность. «Пренебрежение мелкой правдёнкой во имя большой правды – один из коренных законов эпоса, который необходимо всегда помнить и всячески укреплять», - писал он. Локис мог бы явить нам трагического героя, а вместо этого, погнавшись за правдоподобием, продемонстрировал пошлого и ничтожного мерзавца. Неужели пафоса испугался? Если так, то в трусости своей автор стоит ненамного выше «осторожного» персонажа.

После убийства Миня прячет тело на чердаке дома, соблюдя все предосторожности, включая обработку места нахождения трупа табачной крошкой – чтобы собака не взяла след. Однако преступление наносит сильнейший удар по и без того шаткой психике героя. У него начинаются регулярные нимфолептические галлюцинации. Видения, надо сказать, – излюбленный мотив у Локиса, насколько можно судить по другим его произведениям. И разумеется, потеря адекватного восприятия реальности губительно сказывается на сохранении тайны убийства. Менее чем через 4 месяца труп находят, и милиция впивается в дело мёртвой хваткой. Лольника объемлет ужас. И круги следствия около него стремительно сужаются. Наконец, Миню вызывают в прокуратуру в качестве свидетеля по уголовному делу. А свидетель – это латентный обвиняемый. Следователь г-жа Косолова играет с ним, как Порфирий Петрович с Раскольниковым. Вот-вот скажет ему: «Нет, не ошибаюсь. Черточку такую имею. Черточку-то эту я и тогда ведь нашла-с; послал господь!» Всё, допрыгался, голубчик. Пора. Пора! Локис подстёгивает воображение читателя: «Миня выходит из кабинета. Ноги ватные. Садится на стул, чуть не промахивается. Голова гудит. Отпечатки пальцев... Где он мог наследить?» Лольник понимает, что спасения нет. Остается, опережая официальные инстанции,  «сформулировать Аксиому Верёвки: если один из её концов жестко фиксирован, то второй всегда в ваших руках, — он и есть выход». Миня вешается на том же самом чердаке. Расплата за убийство девочки, как и положено, – смертная казнь. Накануне самоубийства лольник пишет для следователя пространную исповедь, текстом которой и «руководствуется» Локис в своей повести.    

 

 

Несмотря на суровое воздаяние герою, педоборцы сочли «Лолку» литературной провокацией. Некая баба, пишущая дамские пошлости под именем Соколова Екатерина, в истерическом экстазе потребовала от автора сходить в церковь и помолиться: «избавь меня Господи от грязной похоти». А в случае малодейственности молитвы рекомендовала писателя застрелить. Не отстали от воинственной женщины и прочие филистеры, позиционирующие себя отцами и матерями дочерей. «Алёша» не мог не предвидеть такую реакцию. Но зачем-то попытался оправдываться. Ну так, «Алёша» ведь. Нет бы сказать: «Цыц, мещанская сволочь! Вы аттестуете меня душевнобольным?! А вы, значит, здоровые? Правильно! Ещё Максим Горький сказал: “Здоровым – место в стаде”. Идите и паситесь. Я не беседую со скотами». А потом можно было бы, как теперь выражаются, ловить лулзы, глядя как благопристойная публика исходит воплями и ругательствами. Педоборцы – что собаки. Нам в забаву дразнить их. Екатерина Соколова в одной из инвектив немало позабавила меня, высказав пожелание видеть в повести другой сюжет. Приемлемый для неё Миня Осторожный «колол бы себе бром под лопатку каждое утро», а по вечерам, видимо, истово молился, испрашивая у Господа скорой смерти себе, «выродку». Желательно при этом мучительной, чтобы потрафить педоборцам и расплатиться за греховные мысли и вообще за наличие на белом свете, столь смущающее благочестивых матерей и отцов. Понятно, что угодить подобной аудитории немыслимо. Но что тогда делать? Алёша, надо было развить провокацию до конца, чтобы бешенство довело врагов до нервного истощения и сердечного приступа. Как? В полемике с Екатериной Локис потребовал признать за литературой право на отрицательного героя. Так вот, чтобы лишить бабу возможности произносить членораздельную речь, чтобы оставить ей только визг и вой, следовало сделать Миню не просто мерзавцем, а везучим мерзавцем, которому сходят с рук его злодеяния.

«Алёша» во всех своих произведениях уделяет пристальное внимание Фатуму. И Фатум этот настроен к нимфолептам и лольникам весьма неблагосклонно, более того – провокационно. Он сыплет искушениями, словно подталкивая к беззаконию, чтобы потом неотвратимо и сурово карать. Рок, видимо, надлежит воспринимать как мистическую манифестацию педоистерии, ибо она столь же иррациональна, жестока и безлична. Автор как бы мимоходом изрекает программный афоризм: «В стране, где нельзя рассчитывать на закон, можно надеяться на случай!» По воле случая в историях Локиса совершаются преступления; прихотью случая движется и меч наказания. В некоторых сценах писатель явно перебарщивает. Так, в повести «Доля ангела» он роняет с неба Южно-Корейский «Боинг» и ударяет им в здание Пулковского аэровокзала, разнося и то и другое «на миллиарды мелких кусочков». В упомянутом интервью Локис признался, что занятие литературой для него – «это самоудовлетворение за письменным столом». Педоборцы, разумеется, воспринимают эпатажную фразу в сексуальном смысле. Но что взять с озабоченных половым вопросом болванов?! Психоаналитик попытался бы объяснить Алёшины творения как борьбу писателя с его фобиями. Мол, если Рок – символ педоистерии, то Локис, моделируя воздействие Случая на жизнь героев, овладевает своим страхом перед педоборцами. Образно говоря, сочинитель берёт в руки педоистерийный топор, взвешивает его, делает пробные замахи, рубит воображаемые головы и возвращает себе состояние психологического комфорта – через понимание, что инструмент сей не столь ужасен, каким кажется на первый взгляд. Однако я не склонен к подобным умозаключениям в стиле «венского шамана». Для нимфолепта, знакомого к тому же с романом Джона Фаулза «Волхв», «самоудовлетворение» Локиса есть игра в Бога. На бумажных или виртуальных страницах он – единственный властитель судеб своих героев. Он – Фатум. Он может делать с ними всё, что угодно. И посему… «Алёша» вполне способен изменить жизненный путь Мини Осторожного. Даже сейчас, когда повесть опубликована. Ведь для всемогущего Господа нет прошлого и будущего. Поэтому, как истинный постмодернист (в литературном творчестве), позволю себе пофантазировать по поводу Мини, придумав концовку, от которой у педоборцев гарантированно случится разрыв шаблона.

 

Итак, Осторожный спрятал тело. Повелительным мановением пера я просветляю помутившийся разум героя. Теперь его задача – уничтожить любые возможные следы. Комната должна стать стерильной! И Миня начинает действовать. Три дня спустя после убийства (выждал момент, купил канистру бензина) он сжёг вещи «лолки» на пустыре. Вместе с девичьей одеждой было предано огню постельное бельё: там, несомненно, оставались волосы и микрочастицы. Микрочастицы. МИКРОЧАСТИЦЫ. Это грозное слово стало наваждением и перманентным кошмаром преступника. «Они могут быть где угодно!» – сверлила мозг истерическая мысль. Миня купил мощный пылесос и громадный запас бумажных мешков к нему. Ранее он не отличался безупречной чистоплотностью, и несколько генеральных уборок подряд могли бы показаться подозрительными. Поэтому лольник не спешил, хотя каждый «впустую» пропущенный день отзывался в его голове паническим страхом. Стоило соседям отлучиться хотя бы на полтора-два часа, как Осторожный хватался за пылесос. Заполненные мешки Миня выбрасывал в разные мусорные баки, либо, когда совсем уж подводили нервы, сжигал на том же пустыре. И вот, истекает июль, август, сентябрь. Лольник извёл больше сотни мешков и кучу половых тряпок, но сердце, стимулируемое адреналином, не утихает. Напротив, донимает и бьётся сильнее. МИКРОЧАСТИЦЫ. Они ведь не видны невооружённому глазу! Миня близок к нервному срыву. Его мучают кошмары: милиция, тюрьма, решётки, уголовники, чьими всеядными неукротимыми членами педоборцы повадились стращать педофилов... За завтраком, обедом и ужином он всё чаще ловит себя на том, что у него дико трясутся руки, даже ложкой в рот не попасть. Это катастрофа. Что делать? ЧТО ДЕЛАТЬ? Преступник удесятеряет внимательность. То место на полу, куда во время удушения пролилась девичья моча (извините за натурализм!), Миня в четвёртый раз обрабатывает 70% уксусом. «Нет! К чёрту! Мало! А вдруг?!..» Нужно действовать радикально. Убийца посещает строительный супермаркет и делает покупки – не только необходимое, но и постороннее, для отвода глаз. Он вырезает с пола внушительный кусок линолеума и заменяет новым. «Хуй вам, а не молекулы, – бормочет преступник, прилаживая аккуратный квадрат. – Цвет, конечно, совсем другой, но что вы докажете?!» Старый фрагмент, полысевший от кислоты, Осторожный отправляет в мусорный бак на противоположном конце города.

Меж тем, Фортуна, весьма неблагосклонная к лольнику, становится вдруг чрезвычайно (Миня бы сказал – подозрительно) любезна с убийцей. Тело не находят ни осенью, ни зимой. Более того, на счастье преступника, на чердаке – специфический микроклимат, и труп не гниёт, не разлагается, а тихо мумифицируется – как иногда тушки одиноких старух, отошедших ко Господу в своих квартирах. Но лольник знает, сколь капризна и переменчива богиня судьбы. Не ровен час… Глухим зимним вечером Миня сжигает на пустыре всю свою летнюю одежду (и очередной мешок с пылью). Присовокупляет туда же гобелен, висевший над кроватью. Осторожный пылесосил его раз шестьдесят, но кто может ручаться??.. Щедро поливает бензином обугленные остатки и снова поджигает. В костёр идёт и спортивная сумка, в которой Миня носил на пустырь мешки и вещи. Уфф, теперь, кажется, всё. Домой возвращается совершенно без сил и спит весь день, как убитый. Но страх не покидает его! Что же он забыл? Пылесос! Там, внутри, в самых недрах, в кишке и насадках могут быть мельчайшие волоски и пылинки. В течение следующего дня пылесос выведен из строя, пластиковые насадки сожжены, а спёкшийся прах выброшен в разные мусорные контейнеры. Фатум благоприятствует герою в утилизационных мероприятиях: если его кто и видит, то не обращает внимания. К тому же Миня предусмотрительно переодевается в рваную и запачканную одежду: прикидывается бомжом. Наконец, сохранив на DVD необходимые данные, он разбивает и выбрасывает жёсткий диск компьютера. Теперь наш гражданин чист как младенец. Миня собирался ещё переехать на другую квартиру, однако, рассудив, решил, что это выглядело бы подозрительно. Ведь если будут искать – найдут.

Итак, приняты все возможные меры. Уничтожено всё. И придумывать больше нечего, разве что выжечь комнату напалмом. Однако жуткие опасения и предчувствия так и не оставляют лольника. (Боже!) Покоя нет, и не предвидится. В беспредельном отчаянье Миня идёт в церковь – каяться. (Соблюдая конфиденциальность, мы не скажем, в какую). Осторожный выбирает момент, когда во храме почти нет людей. Он опускается на колени, бьёт земные поклоны и молится четыре часа – горячо, истово, страстно. Если подойти вплотную, можно услышать, как он без конца повторяет одну фразу: «Господи! Господи! Упокой и учини во Царствии Твоем, идеже лицы святых и праведницы сияют, рабу Твою отроковицу Татьяну, от руки моей невинно убиенную!» Любопытствуя такому проявлению благочестия, откуда-то появляется священник: «Я вижу, ты во скорби, сын мой. Исповедайся мне. Знаю, велики грехи твои, но Господь (иерей крестится) не оставит тебя». Лольник обрывает речитатив. Его спина покрывается холодным потом; ноги, уставшие от коленопреклонённой позиции, дрожат и не держат. «Знает? Откуда? Как? Услышал!! НЕТ!!!» Миня смотрит на священника безумными глазами и, шатаясь, как пьяный – ноги-то затекли – опрометью выбегает из храма. Тяжело дышит, вбирая в себя прохладный апрельский воздух.

Так продолжаться больше не может. Убийца осунулся и похудел. Но он всё-таки физик по образованию. К тому же, как мы знаем, «программист». Поэтому, пораскинув мозгами, он выбирает проверенный веками способ – пьянство. До ликвидации улик Миня боялся взять в рот алкоголь: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. А теперь поди-ка, докажи! С 12-го апреля картонная упаковка дешёвого вина становится его ежевечерним снотворным средством. И – о чудо! – к убийце возвращается здоровый сон праведника. По утру, конечно, регулярно болит голова, но разве это цена?!  

В июле – год и 10 дней спустя – труп, наконец, обнаруживают. Ещё через три недели Миню вызывают в прокуратуру для дачи показаний. Дикий ужас, до поры отпустивший его, возвращается сугубо. Так вода отступает от берега, чтобы через час обрушиться на него волною цунами. У лольника снова трясутся руки и не попадает зуб на зуб: печатные и электронные СМИ громогласно возвещают, что полиции известен психологический портрет преступника. Миня опять близок к нервному срыву. «Портрет? И что?! Филькина грамота! К делу не подошьёшь!.. А ВДРУГ??». Сразу же после убийства лольник завязал с «транспортным петтингом». Целый год живёт он аскетом. Кто его теперь опознает? Перед ответственным визитом Осторожный выпивает лошадиную дозу валерьянки. От вина временно отказывается: нельзя терять контроль. Впрочем, паче чаяния, следователь О.Н. Косолова настроена благожелательно, во всяком случае, внешне. Лольник держится твёрдо. Через день, рано утром – снова допрос. На сей раз Косолова ведёт себя куда жёстче, напирает, дразнит подробностями и фотографиями погибшей – в живом и мертвом виде. «Смотри, это ведь ты сделал!» Миня затравленно оглядывается: в углу притаилась ещё одна дама и внимательно смотрит. «Психолог, мать её» – догадывается он. И как же себя вести? Какой у них там, чёрт его дери, портрет?? Вдруг дверь с треском распахивается и в кабинет вламывается мужик богатырского роста – майор милиции. На стол сыплется ещё пачка фотографий. Лицо девочки обезображено процессом мумификации. Лольник инстинктивно отворачивается. Майор грубо хватает его за шиворот: «Нет, ты смотри, падла! Твоих рук работа! Ну, колись, тварь! Пиши чистосердечное, мразь педофильская!» Миня краснеет, его буквально трясёт. «Михаил Христофорович, сознавайтесь, это ведь Вы убили» – журчит из угла вкрадчивый голос. «У… [вас нет доказательств]» – преступник вовремя пресекает предательскую фразу. «Что, хочешь сказать, улик нет, – взлаивает майор, – так мы найдём! Не все следы, небось, потёр. Колись, сука! Мы тебя всё равно закроем!» В горле убийцы сухо, как в печке. Он открывает рот и хрипит. Губы его дёргаются. «Ольга Николавна, он просит бумагу. Дайте ему. – Вот. Так бы и сразу. Чистосердечное». «З…з…за Ч… Чикатилло, – заикаясь, шепчет Миня срывающимся голосом – к… к…кажется, т…троих расстреляли. Я…Я невиновен!» «Тьфу ты, падаль!» – выплёвывает майор и присовокупляет непечатное ругательство. «Пётр Сергеевич, успокойтесь. Сейчас не 37-й год. Верно, Михаил Христофорович?» Лольник облегчённо кивает. «Мы не смеем Вас более задерживать. Распишитесь вот здесь и здесь. Это подписка о невыезде. Сейчас мы поедем к Вам и произведём у Вас обыск». Лицо убийцы светлеет. «Ну, поищите, – мелькает ироническая мысль».  

Криминалисты конфискуют компьютер («Вы будете неприятно разочарованы, ха-ха») и переворачивают комнату вверх дном. Улик нет, хоть убейся.

— Михаил Христофорович, зачем Вы поменяли здесь линолеум?

— Вы знаете, курил в постели. Грешен: уснул и прожёг.

— Ну-ну. Ну-ну.

Линолеум отдирают. Пристально изучают деревянный пол.

— А давно ли Вы меняли?

Миню от нервного перенапряжения вдруг охватывает неуместное озорство. Ему хочется посмотреть, как хищно вцепятся и забегают эти человечки, поставившие, верно, целью всей жизни посадить его в тюрьму. Со спокойной интонацией он говорит:

— Дак, неделю назад, кажется…

— А куда дели старый кусок?

— Да вон, на помойку отнёс.

— Понятые, давно ли у вас мусор вывозили?

— Беда, товарищ майор! Третью неделю, козлы (ой, простите) не вывозят. Бомжи вон, да собаки дрянь раскидывают…

Майор милиции радостно хватает рацию: «Степанов, оперативников во двор быстро! (шипение, треск и писк громкоговорителя трубки) Пусть мне хоть голыми руками в мусорных контейнерах роются, но кусок розового линолеума примерно метр на метр найдут!»

Обыск продолжается. Проходит 10 минут, потом ещё 20. Милиционеры, матерясь и чертыхаясь, уже копаются в смердящих помоях.

— Товарищ майор…

— Я тебе не товарищ, гнида педофильская!

— Гражданин майор, простите великодушно! Ум за разум зашёл. Видите, пью много (показывает на коробки из-под вина). Зимой, зимой ещё я линолеум-то менял. Уж Вы не обессудьте… (улыбка младенца)

— Ах ты, сука! Шутки шутить над нами вздумал! (замахивается)

— Пётр Сергеевич, при понятых…

— Извините, Ольга Николавна! Мочи нет рожу эту поганую видеть!

Майор берёт со стола рацию: «Степанов… Слышь там, отбой! Педофил, сволочь, приколоться решил. Нет там ни хуя! … (шип и помехи) Да, по ебалу бы за такие фокусы! Хотя… Подождите: вдруг врёт, сучёнок… Закончите там, только уж не марайтесь особо».  

После трёх с лишним часов титанических усилий обыск заходит в тупик.

— Товарищ советник юстиции, ничего нет…

— Вот, блядь, и правда! Колись, падла, куда улики дел! Ты у меня кровавым поносом срать будешь!

— Пётр Сергеевич! Хватит! Возьмите себя в руки, наконец!

— Ольга Николавна, ведь знаем же, что он убил!

— Пётр Сергеевич, подозреваем. Извольте выражаться в соответствии с УПК РФ.

— Простите, Ольга Николавна! Не могу больше, руки чешутся. Вы ж знаете, у меня две дочери! Вот если б кто… Да только мыслью одной о них… Я бы собственными руками яйца им… (показывает убийце увесистый кулак)

Атмосфера накаляется. Миня внутренне торжествует, но предчувствие чего-то недоброго всё сильнее сжимает его сердце. Что-то мучительно желает случиться. Фортуна кривит рот: улыбнётся или покажет зубы? Начинается второй тур обыска. Криминалисты ползают по полу, ища пресловутые микрочастицы. Заглядывают под плинтусы. Там – глубокие щели. Лольник холодеет: «Пустое! Пустое! Пылесосил ведь! Только не выдать себя. НЕ ВЫДАТЬ!» «Отодрать к чёртовой матери!» – командует майор. Криминалисты, сопя (упарились уже!), орудуют мощными фомками. Слышится треск, поднимается пыль. Оперативники запускают в обнажившееся пространство жадно раскрытые клювы пинцетов. И кажется… Нет, не может быть!!! Один из сотрудников с торжествующим видом выуживает длинный белокурый волос. У Мини округляются глаза. ЭТО КОНЕЦ! Подобно Алёше Локису «мы обязаны сделать стоп-кадр»: НАЙДЕНА НЕОПРОВЕРЖИМАЯ УЛИКА. Отпираться бесполезно. Убийца пойман. Впереди – суд и тюрьма. Снято.  

Майор неистовствует:

— Ольга Николавна, дайте, ради Христа, душу отвести! Понятые возражать не будут (грозно смотрит на них). Охота, сил нет, этой мрази педофильской фейс попортить! Дозвольте! Потом оформим как сопротивление при задержании.

— Вы забываетесь, Пётр Сергеевич! Я всё-таки представитель надзирающего органа.

— Да знаю я ваши органы! Вы что, сочувствуете ему, что ли?! Этому педофилу! Да его расстрелять мало! Да у меня ж дочери! – Сука, блядь, в пизду! Колись, гнида педофильская! А то мы на тебя все висяки повесим! На пожизненное пойдёшь, тварь!!! Да тебя зэки там в жопу ебать будут! (дальнейшее опускаем за полной нецензурностью и бессвязностью ругательств)

— Михаил Христофорович, Вы изобличены. Нам остаётся только проверить волос и официально задокументировать его как доказательство. Явку с повинной мы Вам уже оформить не можем. Утром надо было думать. Теперь Вы должны дать признательные показания.

Глаза Мини стекленеют. Кадык ходит ходуном. Убийца судорожно хватает ртом воздух. Он перестаёт чувствовать тело. «Ах, если бы сейчас умереть!..»

— Да что с ним сюсюкаться, с падлой! Вот как надо! (майор наносит мощный удар в солнечное сплетение) Говори, выблядок!

Миня издаёт едва слышный стон и заваливается на бок, съезжая по стене. Всё вокруг кружится и заволакивается тьмой. «Я не убивал», – пытается прошептать он. Одеревенелое тело падает на пол. У лольника сердечный приступ.

— Врача! Врача сюда, живо! Майор, чёрт вас дери, что вы наделали! Вы сами у меня под статью пойдёте за избиение задержанного!

— Ольга Николавна, да я легонько. Что ему, гаду, будет?! (брезгливо пинает тело) Эй, понятые, вы ведь ничего не видели? А то я вас!..

Понятые робко кивают.

— Товарищ майор, – голос советника юстиции звучит металлом, – Вы и мне угрожать будете? И им тоже? (кивает на криминалистов). Я отстраняю Вас от дела. Вы понесёте дисциплинарную ответственность.

— Ольга Николавна, за что же? Свои ведь люди! А этого и убить мало…

— Когда будет издан закон, позволяющий линчевать подозреваемых, тогда и будете руки распускать.

«Вот оно, педофильское лобби! А я ведь отец!» – злобно шипит майор. Миню увозит скорая помощь. Реанимация, на счастье майора, проходит успешно. Подозреваемый будет жить.

Долго ли, коротко ли, а через три дня приходит результат экспертизы: волос принадлежит мужчине примерно 20-25 лет. Его оставил предшественник Мини, съехавший с квартиры тремя годами ранее. Снова сделаем стоп-кадр. НЕМАЯ СЦЕНА. Следствие рвёт на себе волосы. Психологический портрет, такой удачный и такой похожий, годится только на то, чтобы использовать его в отхожем месте. Снято. За полным отсутствием улик с Осторожного снимают подозрение в убийстве. Всё, дамы и господа. «Висяк». Или «глухарь» – кому как нравится. Заглянем в кабинет О.Н. Косоловой в последний раз. Там сидят две женщины. Прислушаемся к их беседе:

— (голос меланхолический) А может быть, он и не убивал вовсе? Как теперь думаете, Мария Семёновна? Уж больно нагородили Вы с психологическим портретом…

— Но ведь подходит же! Один в один подходит!

— Подходит… Вы говорили, что его легко сломать на допросе. Что он испугается и всё выложит. А вот ошиблись ведь!

— Вы действовали слишком интенсивно. К тому же майор всё испортил.

— Да, Коршунов – человек несдержанный. Ему бы в НКВД работать при Берии.

— Или в Святой Инквизиции при короле Филиппе. Вместо того, чтобы психологически сломать человека, он сломал его физически. И вот результат. Теперь мы ничего не докажем.

— И всё-таки мутный человечек этот Михаил (фамилию мы вырежем). Что-то он скрывает… Милиции ведь как огня боится. Ненормально это.

— Кто знает… Может быть, и не в убийстве дело… Многие страхи – из детства. Скажем, давным-давно школьник Миша что-нибудь украл достаточно ценное. И не попался. А страх сидит…

— Ладно. Чего гадать. Убийство не раскрыто. Он – единственный подозреваемый, на которого у нас хотя бы Ваш портрет есть. Будем ждать рецидива. Убьёт кого-нибудь снова – тогда точно возьмём. И убийство девочки Тани на него повесим.

— Хотите положиться на то, что маньяку захочется ещё раз? И почерк будет одинаковый?

— А иного выхода нет. Не будем терять его из виду. Последим, короче.  

Перенесёмся теперь в больницу. Пребывание в состоянии клинической смерти не проходит для нашего героя бесследно. Излечившись, он покидает врачей здоровым телесно, но не психически. Вот тут-то его и начинают преследовать видения, которые так красочно живописал Алёша. Во сне и наяву к убийце является мёртвая девочка. Он начинает разговаривать с ней – сначала наедине, а потом на публике, что, как мы понимаем, чревато. Вино уже не помогает, скорее напротив. Ещё несколько неосторожных слов, и Миня станет героем современной вариации легенды об Ивиковых журавлях. Он понимает, что стремительно сходит с ума. Ему всё труднее отделить реальность от наваждения. Лютая безнадёжность леденит его путающееся сознание. В крайнем упадке духа он решает применить последнее средство – доверить свою историю бумаге. И неистово пишет, повествуя во всех подробностях и не скрывая ничего – ни одной, даже самой постыдной и тайной мысли, не говоря уже о поступках.

И вот поставлена последняя точка. Но куда спрятать рукопись? Она жжёт, она истязает его. Она кричит безмолвным криком, требуя быть прочитанной. Без книги Миня едва удерживался, чтобы не сболтнуть. Теперь он страстно, иррационально желает опубликовать. Совершить самоубийство с помощью текста. Так пропасть под мостом или рельсы метро манят психически неуравновешенного человека. ЧТО ДЕЛАТЬ?? На счастье Мини, у него есть приятель, с которым он познакомился в Сети. Сделаем паузу, дабы читатель догадался, что речь идёт об Алёше Локисе. Не удивляйтесь: сей сочинитель собственной персоной возникал на страницах других произведений цикла. Так почему бы Локису не появиться и здесь? Ему тёмной ноябрьской ночью передал Миня драгоценный свёрток.

— Там моя жизнь. Прочти её до конца. Обещаешь?

— Да.

— Но никому, слышишь, никому не показывай. Никогда. Читай её сам. И храни. Я могу доверять только тебе. Ты веришь в Бога?

— Я признаю одухотворённость Космоса (улыбка).

— Не надо цитат. Скажи про Бога.

— Хорошо. Пусть будет Бог.

— Поклянись, что никогда…

— Клянусь. (Хоть толку мало вообще он в клятвах видел не вотще, добавим мы)

— Спасибо, друг! Ты мой спаситель! Ты не знаешь, как…

— Знаю, знаю. А теперь поспеши домой: нас не должны видеть вместе. (Писатель всеведущ: он не хочет попасться на глаза оперативникам)    

А теперь позволю себе высказаться от лица Локиса – не человека, но литературного персонажа:

«Спасибо, Миня! Спи спокойно, я выполнил твою просьбу. Призрак девочки оставит тебя наедине с твоей совестью и не будет приходить больше. Таня сама мне это сказала. Она простила тебя – ангелам не пристало держать гнев на обитателей грешного мира. Твоя исповедь глубоко впечатлила меня. И побудила взяться за перо. Я придал ей «благопристойную оправу» (о, Пушкин!), «изделье гроба превратив в увеселительную чашу». Не обессудь, что публикую: книга, действительно, жжёт…

А педоборцам скажу: сей манускрипт хранится в сейфе у меня дома – как смерть Кощея в яйце. По убийствам детей нет срока давности, и я могу в любой момент дать ход делу. Раскрыть преступление. Но, знаете ли, не хочу. И не потому, что обещал. Миня Осторожный полагает, что Бог находится на небесах. Как же он ошибается! Его бог здесь, в юдоли земной. В мире подлунном и скорбном. И этот бог – Я. Ты, педоборец, любишь покричать и пофантазировать о том, как ты казнишь педофилов. Ты хочешь убивать, но не можешь. А я могу. Я держу между пальцев нить человеческой жизни. Стоит мне дёрнуть, и она оборвётся. Абсолютно законное убийство – так просто. Да ещё благодарить будут. И ты сам, педоборец, объявишь меня героем и станешь завидовать мне. Не важно, что Миня погибнет не от моей руки: инициатором, т.е. убийцей, буду всё равно я. Я – не исполнитель: это мелко. Я – Фатум. Я – бог».  

Для пущей скандальности я бы подмахнул к написанному злодейский эпилог:

«Таню Егорову погребли на скромном погосте за чертой города Всеволожска, в низине у реки Лубья. И поставили деревянный крест на могиле – крепкий, тяжелый, гладкий. В середине его – выпуклый пластмассовый овал с портретом девочки. Присмотритесь: вас не оставят равнодушным её радостные, поразительно живые глаза. Здесь часто сижу я в задумчивости, облокотясь на ограду, обрамляющую вместилище Танина праха. Иногда приходит мать. Она молча кивает мне, и мы безмолвно стоим одесную и ошуюю креста. В глазах наших струится река, над головами шумят листья. Сделаем последний стоп-кадр: ИКОНА «ПРЕСВЯТАЯ ДЕВА С ПРЕДСТОЯЩИМИ». Богохульная пародия. Снято».

 

 

Согласитесь, Алёшенька, такой финал вызвал бы у педоборцев неистовую, дичайшую истерику. И комментарии к Вашей повести состояли бы почти исключительно из отборных площадных ругательств, а также бессвязных бабских воплей. От души побесить филистеров – поистине, рыцарская забава для истинного нимфолепта! Подозреваю, психоаналиствующая братия принялась бы гадать, чего в Локисе больше: педофилии или мании величия. То-то бы мы посмеялись! Но Вы почему-то не решились ломать шаблоны. Напротив, Вы, сударь, предпочли пойти у них на поводу. Не стыдно?

Локис меня понял. А для публики придётся пояснить. Пытаясь, «развести психологию» (как сказал бы Максим Горький), критикуемый сочинитель придал своему герою ходульные черты пошлого маньяка. Лольник был воспитан-де суровой деспотичной матерью, которая регулярно избивала его, пытаясь выдрессировать образцового сына. Какая пошлость! Далее, в отроческие годы Миня проявлял нездоровый сексуальный интерес к ученицам начальных классов. И подглядывал за ними в школьном туалете, предаваясь фантазиям – эротические галлюцинации, как мы помним, излюбленная тема Локиса. Писатель смакует видения, измышляет мимолётные приключения и вольно, без знаков препинания, живописует сладострастные сценки. На филистера сии словесные картины, видимо, должны действовать дразняще и фаллоподъёмно. И действуют, надо полагать, коль педоборцы так разъярились в комментариях. Кольнул их, знать, Локис пером в причинное место. Нимфолепт – гурман и эстет в эротике – только брезгливо морщится, чувствуя некий подвох и скрытое издевательство. А простодушный мещанин понимает отсутствие разделительных символов как эйфорию маньяка в пароксизме страсти. Избави Бог нас от подобных «художественных» приёмов! Наконец, автор «с учёным видом знатока» приписывает Мине «постоянную и непреодолимую» тягу к месту преступления. Изображая это роковое влечение, Локис сам настолько увлекается, что теряет вальяжно-набоковскую манеру речи. В результате несколько страниц захлёстнуты потоком сознания. Убийца, мол, сходит с ума, и мы имеем редкостную возможность проследить, как сознание, надломленное педофилией, стремительно рушится под грузом страхов и галлюцинаций. Мы, кажется, уже читали о чём-то подобном, только в оригинале – у Достоевского – была не педофилия, а мания величия. И написано было гораздо увлекательнее. Вот этот-то набор штампов претенциозно наименован «художественным анализом психики»! Да уж, потрафил Алёшенька мещанскому представлению о «сексуальном хищнике».

Впрочем… А что, если перед нами пародия? Художественная пародия на типичный анализ психики педофила? Призма восприятия поворачивается, и картина, казавшаяся искажённой и пошлой, обретает эстетическую чёткость. Распалённо-чувственные описания и литературные штампы оказываются лакмусовой бумажкой, своеобразным тестом на зашоренность читательского сознания. Коли принял их за чистую монету, значит – мещанин. Недаром некая Анастасия Галицкая кликушески вопиет в комментариях: «Автор описывает всё … с точки зрения самого насильника, то есть сладострастно... Мне страшен текст. … он мне страшен не с одной, а со многих точек зрения… Я уже писала, что почти все мужики старше сорока рано или поздно становятся любителями подобного!» Недаром упоминавшаяся уже Екатерина Соколова бранит Локиса: «Какие мысли возникнут у настоящего педофила? Простые. Он подрочит на Вашу прозу и пойдет искать жертву». И вот тут мы – любители изящной словесности – сталкиваемся с феноменом, который возник, в общем-то давно, но стал заметен и расцвёл лишь в эпоху сетевой литературы. Не знаю, я ли открыватель его, но дам название: «паратекстуальный юмор». О его наличии следует говорить тогда, когда смешон не сам текст, а читательские комментарии к нему. Понятно, что данная разновидность юмора весьма субъективна – так, в данном случае, смеёмся только мы, нимфолепты, причём над тем, как исступлённо стонут педоборцы. Писатель-публицист, держащий руку на пульсе общественных настроений, способен тонко программировать реакцию публики на своё творение. Поэтому паратекстуальный юмор выступает как коммуникационный акт между разными группами внутри читательской аудитории. В свете сказанного я склонен положительно оценить стёбный «анализ психики». Я не поставлю за него оценку “отлично”, поскольку взбесить наших противников, на мой взгляд, можно было бы и посильнее (см. выше). Однако это уже – разногласие между эстетами, рассудить которое способны, как раз педоборцы. Эй, неистовые! Поддайте жару: я хочу услышать ваш клёкот!             

 Пародийность повествования подчёркивается целым рядом насмешливых фраз, которыми маркировано подлинное отношение автора к предмету своего «исследования». Приведу некоторые, показавшиеся мне особенно сочными:  

«Он смотрит им вслед, глаза его полны тоски, он чуть не плачет: педофилы сентиментальны...»

«При слове “милиция” у Осторожного появляются неприятные ощущения в нижней части спины. Но он артист, умеет быстро взять себя в руки».

«Миня — аспирант одного из петербургских ВУЗов. Уточнять не будем, зачем бросать тень на уважаемое учебное заведение...»

«Миня берет с полки несколько журналов «Cool Girl» и небрежно разбрасывает их на диване. Один из них он открывает в случайном месте — натюрморты тоже должны быть убедительны». 

«Девочка забралась на него с ногами, и Миня, наклонившись, выясняет, что у его лолочки розовые трусики. Сердце преступника замирает. Неужели это и есть то самое счастье? Которое всегда было невозможно?»

«Одному-то плохо... Да, плохо одному...»

Но самый мощный заряд пародии содержится в предсмертном письме лольника, которое рассечено на фрагменты и вмонтировано в текст повести. Уже своим наличием отсылает оно к «исповеди светлокожего вдовца». Миня Осторожный – по образованию физик или математик, а к тому же – пошляк. Однако утончённый, подчас вычурный стиль его речи, отшлифованный Локисом, претендует чуть ли не на набоковскую высоту. Невольно вспоминается саркастическая фраза «Можете всегда положиться на убийцу в отношении затейливости прозы». Далее, прямой аллюзией на Гумберта выступают заклинательные обращения героя к «господам присяжным». Само вмешательство беспощадного Фатума находит параллель у Великого Мастера: «…ничего бы, может быть, не случилось, если бы безошибочный рок, синхронизатор-призрак, не смешал бы в своей реторте автомобиль, собаку, солнце, тень, влажность, слабость, силу, камень». В книгах обоих писателей перст Судьбы давит человека: у Набокова – колёсами; у Локиса – человеческими руками. Да что Фатум! Сластолюбивые фантазии, до которых так охоч эрописец Локис, одолевали, как мы знаем, и Гумберта. А после смерти Шарлотты знаменитейший нимфолепт «боялся бессонницы – и привидения». Однако перед нами – злая, издевательская пародия. Это заметно сразу – со слов о «текущем чердаке», через которые уже в четвёртом абзаце просачивается пошлость главного героя. У Осторожного тоже была своя «изначальная девочка» – та самая первоклассница, за мочеиспусканием которой отрок Миша подглядывал в женском туалете. И отважился на петтинг с нею – то ли наяву, то ли в грёзах. Описание хладнокровного убийства однозначно противопоставляется Гумбертовым словам о Лолите: «Убить её, как некоторые ожидали, я, конечно, не мог». Речь идёт, разумеется, о филистерах: нимфолепт действует вне их логики, а лольник, как раз, – внутри. Нимфолепт внутренне свободен: признавая законы человеческие, он не боится кары за их нарушение и готов нести ответственность. Лишний год в темнице страшит мещанина, но не гуманиста: если тюрьмы не миновать, так стоит ли трусливо хлопотать о сроках? В этом – наше презрение к карательной машине буржуазного государства. В Книге читаем: «Признаюсь, что поглядывал, довольно рассеянно, просто так, - намечая легко одетую девочку, которую бы мог прижать к себе на минуту, когда покончу с убийством  и всё станет всё равно, и никаких запретов уже не будет». И ещё: «Мне пришло в голову (не в знак какого-нибудь протеста, не в виде символа или чего-либо в этом роде, а просто как возможность нового переживания), что, раз я нарушил человеческий закон, почему бы не нарушить и кодекс дорожного движения?». А что делает лольник Миня? У него всё спонтанно, без принципов и философии: «Вряд ли Осторожный думал когда-нибудь, что от педофилии до некрофилии всего один шаг: ведь мертвая лолочка — это почти спящая лолочка. Даже лучше, потому что с ней действительно можно делать абсолютно все. Абсолютно все он и сделал, хотя прежде и не собирался». Поистине, это уже не пародия, это –  глумление! И я не могу понять: неужели Локис всерьёз полагает, что Гумберт, пересаженный на русскую почву, непременно превращается в чудовище?! Конечно, позиция автора заслуживает уважения, ибо для неё есть художественные и документальные основания, но печать скепсиса и мрачной безысходности лежит на всех произведениях цикла. Даже там, где Локис в качестве героя выводит литературную ипостась самого себя, он пишет желчью, а не чернилами, щедро выплёскивая на персонажа едкую сатиру, сарказм и гротеск. Нимфолептические, любострастные, а то и просто похотливые видения преследуют «Алёшу» едва ли не свирепее, чем «лольников» и маньяков. Апофеозом автопародии мне видится рассказ «Маслята», где воображаемый Локисом Локис испытывает галлюцинации при виде грибов: «Вдали было ясное синее небо, вблизи — гладенькие детские ножки, которые наивно топорщились вверх, обнаженные, нежные и совершенно невинные. Смотреть на них снизу нельзя было без трепета и умиления: ножки на глазах росли, удлиняясь, шевеля икрами и бедрами, видимо затевая какой-то праздничный Первосентябрьский танец, а иные уже ритмично раскачивали крепенькие головки в такт моему учащаемуся сердцебиению» (и т.д. и т.п.). Спрашивается, какие грибы собирал автор в окрестностях Петербурга? Конечно, с филологической точки зрения маслята – всего лишь метафора, но она выглядит уж слишком издевательской в свете фабулы. Мол, совсем допекло человека, если ему повсюду мерещатся девочки младшего школьного возраста! С «Маслятами» соперничает «Stylophilia (real story)» - эссе, поданное как исповедь извращенца, который испытывает сексуальное возбуждение от обладания перьевыми и шариковыми ручками. «Это были идеальные дети — красивые, кроткие, покладистые — они разрешали себя щупать и гладить, услаждая меня совершенством их телец. […] Ни я, ни они не воспринимали писанину как работу — но исключительно как игру. Ибо никто никого не принуждал — нам просто было интересно сношаться друг с другом», – “откровенничает” Локис. «Stylophilia», стебливо объявленная автором «программным» произведением, настолько провокативна, что удостоилась двух не менее «извращенческих» откликов. В одном из них, принадлежащем перу Егора Едемского, описывается альтернативная история России после победы педофильской революции. Восторжествовавшая нимфолепсия получила религиозную санкцию, и всенародные «ликования» во славу либеральных ценностей «занимают две июньские декады, вплоть до великого престольного праздника, дня Св. Алёшеньки-мироточца, аккурат 21-го числа. С того дня уже можно есть яблочки, как завещал нам Блаженный, ибо “незрелый плод — сладок”».

Глумливость пародии дополнительно акцентирована маленькой, но очень острой для внимательного глаза деталью: лольнику 33 года. Ох, не случайно жрец Случая приписал своему герою возраст Иисуса Христа! И вряд ли одно лишь досужее богохульство водило его пером. (Замечу в скобках: педоборцы, видимо, читали повесть по диагонали, коль не осыпали автора упрёками ещё и за это). Но в чём символизм? Оказывается, лольник – единственный из персонажей цикла, которому Локис доверяет высказать тезисы в защиту нимфолепсии – против мещанского ханжества. В своём обращении к следователю (гл. 18) Миня сравнивает себя с маньяками-убийцами и требует – ради справедливости – увидеть принципиальные отличия: «Что?! Вы не видите разницы? Понятно. Это довольно обычное явление. Поэтому сразу поясню: это примерно то же самое, что путать садовника, прививающего дикую яблоньку, с безмозглым идиотом, вырезающим на стволе дерева извечное: СДЕСЬ БЫЛ ВАСЯ, — и тот, и другой вооружены режущим инструментом и прикасаются к древесной коре…» И далее лольник фактически проповедует: «Заподозрив любого представителя нашего братства в наличии у него этого нездорового умысла (замешанного на Любви) по отношению к чужому ребенку (а также и к своему собственному!), вы имеете как моральное, так и юридическое право подвергнуть данного брата ис-следованию в специально отведенном для этого месте с применением всех средств воздействия, включая медикаментозные, хотя чаще всего вы ограничиваетесь ментозными. Таково устройство вашего общественного шестеренчатого механизма, сконструированное инженерами-ис-следователями в по-пытках зарегламентировать обмен энергиями Любви, упростить выражение чувств, подвергнуть цензуре проявления нежности и одобрения, кастрировав тем самым изначальную Божественную сущность бытия…» В главе 20-й Миня обвиняет в клевете СМИ, выставившие его садистом-насильником, а в главе 31-й мы слышим уже вдохновенный голос Мессии: «Любовь божественна. Разве любовь может быть некрасива? Разве она может быть запретна? Это уже люди... Люди ввели запрет... Придумали запрет... Запрет от головы... Вот, где грех! Первородный грех... Люди взяли на себя роль Бога, запретили любовь! Запретили Божественное...» Только достоин ли Осторожный звания пророка? То-то. И несостоявшийся Христос гибнет смертью Иуды – на пыльном чердаке, «как безумная осенняя муха в паутине Страшного Суда, под бесстрастным взором вечного Отца-крестовика». И если крестная смерть Иисуса искупила все преступления человечества, то самоубийство Иуды лишь усугубило его собственный грех. Посему в лице Мини «русскопочвенные» педофилы не обрели искупительной жертвы. Локис недвусмысленно указывает: не Бог – отец лольнику, но паук. И посвящённый мгновенно понимает, о ком речь: «Я похож на одного из тех раздутых пауков жемчужного цвета, каких видишь в старых садах». Да, снова набоковский нимфолепт. Круг пародии замыкается. И весьма изящно (Локис достоин похвалы!): из пустоты литературного вневременья «подбитый паук Гумберт» холодно созерцает казнь своего недостойного последователя.

Вместе с тем, при всей мерзости и убогости, Миня, как пародия на Гумберта и кощунственная аллюзия на Христа – это шут. А шуты издревле пользуются привилегией изрекать истину, не взирая на лица. Поэтому самооправдательная “проповедь” героя возвышается (в главе 30-й и далее) до гуманистической прокламации: «Так вот, вдумайтесь: употребление бранных слов, обозначающих атрибуты Любви, вложение в эти словесные знаки низкого, оскорбительного, грязного смысла как раз и разоблачает […] вашу здоровую (в кавычках) мораль, которая, по сути, является двойственной и лживой. Негативное отношение к акту Любви изначально зашито у вас в семантике неформальной речи: подчиненный боится, что его выебет начальник, — это больно, опасно, обидно, в общем, плохо! Тебя посылают в пизду, — в которой, казалось бы, сама Природа заложила возможность получения высшего наслаждения, — и это звучит фатально, как направление на позорную смерть! Вся та же жуткая энергетика разрушения содержится в посыле: иди ты на хуй! — хотя, казалось бы, речь идет о пожелании достичь вершины любви, акта соития! Ответьте мне на вопрос — вот вы, гражданка Косолова: если вас ебут, это хорошо или плохо? […] когда вас ебут, это все-таки означает, что вас любят или что вас ненавидят?» В самом деле: в Древней Руси наименования гениталий и глагол, обозначающий их соитие, сами по себе не имели ругательного и непристойного значения (ибо латинских и греческих медицинских терминов тогда не знали). Грубая брань с их использованием, конечно, применялась, но оскорбительность её заключалась не в лексике, которую теперь называют обсценной. Провокативность и хамство (в библейском смысле) древних матерных «загибов» состояли в вынесении на публику альковных тайн, причём нарочито сочинённых и похабно-фантастических. Умение превзойти соперника в изощрённой ругани заслуженно считалось признаком остроумия и ценилось в крестьянской среде вплоть до XX века. А вот в городской культуре Нового времени формировались другие традиции. Там – прежде всего среди люмпенов – скоморошеское (карнавальное по-европейски) озорство брани отошло на второй план, уступив место агрессивности. Изменилось в городе и отношение к сексу. Если в деревне девушек хватало на всех (причём замуж выдавали в 13-16 лет), и даже самый бедный крестьянин рано или поздно женился, то в городе ситуация была напряжённее. В среде филистеров женщина стала престижным товаром (либо служанкой, которую можно тайком сношать), а в среде маргиналов – почётным призом. Соответственно, половой акт стал восприниматься как символ власти, силы и статуса для хозяина и знак покорности – для девицы. Набоков устами Гумберта даёт беспощадную характеристику этим, по сути, рабовладельческим представлениям: «Нет ровно ничего дурного (твердят в унисон оба полушария) в том, что сорокалетний изверг, благословленный служителем культа и разбухший от алкоголя, сбрасывает с себя насквозь мокрую от пота праздничную ветошь и въезжает по рукоять в юную жену».

Закономерен поэтому приговор Локиса, произнесённый от лица персонажа (в гл. 32): «Вы все — хлам. Вы все — со всей вашей системой взаимоотношений, со всеми вашими блядскими институтами: государства, права, собственности, брака… Вы — хлам! Потому что вы — несвободны! Вы не свободны ни в своей жизни, ни в своей смерти. Свободны только дети, которые еще не успели стать вами, да-да!» Итак, автор удостаивает лольника прозрения, пускай снисходит оно за считанные мгновения до смерти. Но это и символично: Локис уважает смерть, ибо перед ней все равны, и никто не смеет кривляться.  

 

Какой же вердикт надлежит вывести мне, подведя черту? Не ведаю, друзья мои, ибо слова одобрения (в т.ч. непристойного) сплетаются в причудливейшую паутину со глаголами порицания. Пока мы ведём войну с педоборцами, не дело ослаблять внутренними распрями союз нимфолептов. Пью за твоё здоровье, Локис! Если Набоков для нас – Великий Мастер, то тебя нареку в свете сказанного Блаженным Подмастерьем. Axios! А рецензируемую повесть уподоблю гранёному изумрудному ореху (помните: «и как от яда в полом изумруде…»), внутри которого, однако, не смертное зелье, а улыбающийся червяк – такой, каких мы обыкновенно находим в перезрелых эдемских яблоках.

 

_____________________

 

 

В качестве эпилога или бонуса приведу диалог между насельником Свято-Владимирова Беспечального монастыря и новоприходцем, желающим поступить во иноки:

— Кто еси?

— Нимфолепт аз есмь!

— Книгу чтеши ли?

— Со усердием.

— Како веруеши?

— Иже от двунадесяти годов по Номокануну и до шестинадесяти, сии суть нимфы, яко игумен Горгоний глаголет. Его же толкованиям Книги следую и не отступаю.  

— Лольниковыя скверны отрицаеши ли ся?

— Ересь их отметаю, оставляю, плюю и сморкаю!

— Отрицаешися ли Алёшки Локиса, яко лживаго пророка?
— Вменяю его быти лживаго пророка и отрицаюся его! И учение его, ко плотоугодию измышленное, отвергаю.

— Отрицаеши ли ся всех лжесловесий и хулений, яже педоборцы изругают на Владимира Набокова и на нимфолепты?

— Отрицаюся.

— На педоборец дерзаеши ли?

— Делом и помышлением!

— Возбраняеши ли им?

— Гневными словесы!

— Веру нашу пред ними исповедуеши ли?

— Без страха!

— Набоков посреди нас!

— И есть, и будет!