|
|
Пишет in_b (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} in_b)@ 2012-09-10 11:09:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
Ронен
С любовью о Слуцком и с нелюбовью о Пастернаке и шведских академиках.
Оценки Шведской академии редко основывались на художественных достоинствах и на универсальном значении выдвинутых на премию книг. Два свойства характерны для ее суждений: провинциализм (любовь к “народности”) и религиозность (сочетающаяся с неприязнью к некоторым конфессиям). Среди своих, скандинавских, писателей она избрала только одного всемирно известного автора, Кнута Гамсуна. Но не того великого драматурга, который оказал безмерное воздействие на искусство и нравственную мысль современности, не Ибсена, и не крупнейшего из шведских авторов, не Стриндберга. Причина тут ясна: оба (как и Лев Толстой) были далеки от общепринятых понятий о морали. Труднее объяснить, что премию получил Кардуччи, поэт хороший, но открытый атеист и автор “Гимна Сатане”. Вот здесь-то и одно из главных предубеждений Шведской академии. На Полтавскую битву шведы не обижаются, зато гибель Густава Адольфа под Лютценом во время религиозной войны помнят и католиков не любят, поэтому и дали Кардуччи премию назло Ватикану. Зато никто из великих католических авторов века премии не получил, ни даже Поль Клодель, а премии был удостоен его эпигон Элиот, принадлежавший официально к англиканской церкви, хоть и симпатизировавший “англо-католицизму”. Вообще, единственный подлинно мирового значения, переведенный на все языки поэт, получивший Нобелевскую премию, был Киплинг, которому, впрочем, присудили ее за прозу. Что же касается Пастернака, то его по крайней мере один шведский академик путал по созвучию имен с Паустовским, которого тоже рекомендовали на премию еще в 1950-е годы некоторые влиятельные русские литературные деятели, переводчики и меценаты из США.
Разгадка их <стихов Пастернака> “на высоте всех опытов и дум” — это зачастую “точный смысл народной поговорки”, и Андрей Белый жаловался когда-то в Берлине, что он “с трудом добирается до сути, и, когда добирается, суть оказывается совсем неинтересной”. Однако же забавно, читая стишок, посвященный двадцатипятилетию революции 25 октября, догадываться, что слова “Заколдованное число! / Ты со мной при любой перемене” означают “Опять двадцать пять!”. Да и “Доктор Живаго” иногда привлекает своими головоломками, сочиненными, как в “Спекторском” и в “Поэме без героя”, из неожиданного склеивания различных прототипов. Берберова первая вспомнила, что Пастернак перевел на русский язык книгу Георга Гервега “Стихи живого человека” (“Gedichte eines Lebendigen”, точнее было бы именно “Стихи живого”), но не стала развивать свое наблюдение, хотя не могла не заметить, что сюжетная коллизия Комаровский—Лара—Живаго (и Стрельников) составляет аналогию треугольнику Герцен (богатый либерал)—Натали—Гервег (нищий поэт-революционер).
С любовью о Слуцком и с нелюбовью о Пастернаке и шведских академиках. Оценки Шведской академии редко основывались на художественных достоинствах и на универсальном значении выдвинутых на премию книг. Два свойства характерны для ее суждений: провинциализм (любовь к “народности”) и религиозность (сочетающаяся с неприязнью к некоторым конфессиям). Среди своих, скандинавских, писателей она избрала только одного всемирно известного автора, Кнута Гамсуна. Но не того великого драматурга, который оказал безмерное воздействие на искусство и нравственную мысль современности, не Ибсена, и не крупнейшего из шведских авторов, не Стриндберга. Причина тут ясна: оба (как и Лев Толстой) были далеки от общепринятых понятий о морали. Труднее объяснить, что премию получил Кардуччи, поэт хороший, но открытый атеист и автор “Гимна Сатане”. Вот здесь-то и одно из главных предубеждений Шведской академии. На Полтавскую битву шведы не обижаются, зато гибель Густава Адольфа под Лютценом во время религиозной войны помнят и католиков не любят, поэтому и дали Кардуччи премию назло Ватикану. Зато никто из великих католических авторов века премии не получил, ни даже Поль Клодель, а премии был удостоен его эпигон Элиот, принадлежавший официально к англиканской церкви, хоть и симпатизировавший “англо-католицизму”. Вообще, единственный подлинно мирового значения, переведенный на все языки поэт, получивший Нобелевскую премию, был Киплинг, которому, впрочем, присудили ее за прозу. Что же касается Пастернака, то его по крайней мере один шведский академик путал по созвучию имен с Паустовским, которого тоже рекомендовали на премию еще в 1950-е годы некоторые влиятельные русские литературные деятели, переводчики и меценаты из США.
Разгадка их <стихов Пастернака> “на высоте всех опытов и дум” — это зачастую “точный смысл народной поговорки”, и Андрей Белый жаловался когда-то в Берлине, что он “с трудом добирается до сути, и, когда добирается, суть оказывается совсем неинтересной”. Однако же забавно, читая стишок, посвященный двадцатипятилетию революции 25 октября, догадываться, что слова “Заколдованное число! / Ты со мной при любой перемене” означают “Опять двадцать пять!”. Да и “Доктор Живаго” иногда привлекает своими головоломками, сочиненными, как в “Спекторском” и в “Поэме без героя”, из неожиданного склеивания различных прототипов. Берберова первая вспомнила, что Пастернак перевел на русский язык книгу Георга Гервега “Стихи живого человека” (“Gedichte eines Lebendigen”, точнее было бы именно “Стихи живого”), но не стала развивать свое наблюдение, хотя не могла не заметить, что сюжетная коллизия Комаровский—Лара—Живаго (и Стрельников) составляет аналогию треугольнику Герцен (богатый либерал)—Натали—Гервег (нищий поэт-революционер).
