Пелевинщина в действии

Всё-таки, именно Пелевин, а не Сорокин был и остаётся главным русским писателем - наррация его и как бы отсутствующий, нейтральный стиль (то же самое "быть никем") отражают самый, может быть, важный тренд нашего времени - сращивание религиозно-технологических практик с медийными, постмодернистскими и симуляционными; от религий (когда неважно, православие или буддизм) берётся архитипическое мясо, а от нынешней эпохи - техногенная природа манипуляционности.
Навальный и то, что с ним происходит - всё это и есть чистой воды пелевинщина, угаданная писателем задолго до того, как всё это произошло в реале.
Пелевин легко сочетает буддизм с постмодерном потому, что в основе и того и другого - легко сдвигаемая, что дышло, в любую сторону, пустота. Ну, а Пелевину остаётся только раскрасить эти сдвиги в абсурд и клоунаду в собственные цвета, дать им объём, форму. Хотя, повторюсь, главное тут не конкретный нарратив, но менее конкретная и ощутимая интенция.


Я-то сам больше Сорокина люблю, ибо Сорокин занимается, прежде всего, литературными экспериментами, главный его пафос - разобрать дискурсивные завалы, а не какие-то там общественно-политические.
У Сорокина действуют вполне теплокровные бесы, тогда как у Пелевина - хладнокровные симулякры, отчего его влияние протяжённее и отчётливее. Понятнее, наконец.
Несмотря на весь свой концептуализм (а, может быть, напротив, как раз благодаря этому) Сорокин, всё ж таки, более близок к нервным окончаниям окончанию модерна, чем началу постмодерна - несмотря на все условности ("буквы ебутся"), плоть сорокинского текста обеспечена золотым кровавым запасом пережитого, экзистенциального, тогда как Пелевин и здесь демонстративно нейтрален, растворяясь в намеренно искусственных конструкциях, оборачивающихся правдой.
Разве что только в тексте про лису А-Хули Пелевин вытащил в текст тень натурального себя, но, видимо, решив, что и так - достаточно, спрятал себя в лаковую шкатулочку обратно.
Именно поэтому "Священная книга оборотня" так сильно отличается от всего, что было написано до неё и всего того, что было написано после.

Литературоцентричный, культурологический пафос Сорокина внятен более узкой прослойке знаточеской среды, знакомой (хотя бы и в зачатке) с семиотическими закономерностями, поэтому (в том числе и поэтому) Пелевин более популярен (популярность ныне подменила собой народность).
Сорокина берут по инерции, за фактуру, которая лежит на поверхности, тогда как самое важное в сорокинских текстах (сухой остаток) - всегда под спудом.
Пелевин, несмотря на многослойности и многомудрость, конвертируемую в возможность бесконечного количества трактовок и интерпретаций, более внешен, поверхностен, более близок к коже общественного сознания; квновские манки его не скрывают того, что внутри, но, напротив, вытаскивают эти самые потенциальные потенциалы наружу.
Другой локальный сюжет в том, что гнилое бридо своих конструкций Сорокин вытягивает целиком из себя, тогда как Пелевин легко и много заимствует у округи.
Хотя, вряд ли можно сказать, что Пелевин и Сорокин соотносятся между собой как интроверт и экстраверт (причём, интроверт здесь отнюдь не Виктор Олегович).