|
|
Пишет Paslen/Proust (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} paslen)@ 2011-07-12 02:21:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
Чистое пространство
Записи, оказывается, удобнее всего делать ранним утром, сразу же после пробуждения, зарабатывая (заслуживая) себе завтрак. Тургояк способствует.
Немного странная, разумеется, процедура, подразумевающая наличие у сна собственного бытия, которое можно подвести, очнувшись.
Логичнее и методологически корректнее вести дневник перед сном, складывая результаты дня в обобщающие формулы; однако, раннее вставание (санаторно-курортный режим дня завязанный на приём еды способен сделать из любого человека дрессированное животное) обнаруживает фонтанирующее новыми словами и чувствами (новыми знаниями) территории, буквально сочащиеся созидательными силами, из-за чего ежевечерние подведения итогов начинают казаться закопчёнными и перезрелыми – заведомо старыми (устаревшими), сморщенными и никчёмными.
Мы много спим перед едой и после еды, смотрим телеканал «Культура», гуляем поотмороженным огороженным окрестностям.
Сидим на пляже. Принимаем процедуры. Замедляемся всё больше и больше.
Собственно, отдых, как методика переключения, и означает смену скоростей. Тем более, после Москвы-столицы.
В замедленности сознание, наконец, догоняет причинно-следственную цепочку событий, приключившихся с тобой по дороге (и отнюдь не сдутую ветром).
Тогда твоё бытие начинает совпадать с самим собой. Вписывается в пазы как отсутствующее зеркало.
Когда на небе нет ни облачка, оно, небо, то есть, странно рифмуется с озером (а ещё, почему-то, с сосновой корой, такой неровной и залитой смолистыми слезами), удваивая сущности.
Так на фотографиях за деревьями не виднолеса озера : точнее, видимость его выглядит просветом или пробелом; пустотой, сливающейся с фоном (другой вопрос - что есть фон!?), и это подтверждают нынешние снимки, сделанные в разное время суток (или отличия эти видны только мне?).
Нынешние погоды крайне похожи на общее уральское мироощущение и характер, будто бы отсутствующий в центре, но легко скапливающийся по краям в ощутимые отличия.
Если не доводить до полюсов, то посредине процесса можно и не заметить – он, прозрачный, точно отсутствует и начинает замечаться лишь проявляя свою хмурую природу.
Скажем, когда идёт дождь и небо опускается наваристыми матиссовским барельефом к самым бровям и поднимается, невесть откуда взявшийся ветер.
Фактурный воздушный бой нарушается тучей, возле линии горизонта; невзрачным серым пятном, точно размазанным ластиком: все облака держат форму, точно качают рельефы в спортзале, а эта клякса, дополненная снизу расчёской штриховки, говорит нам о том, что там где она – тоже дождь. Как и здесь, внутри плащ-палатки.
Ну, или же, напротив, солнце палит нещадно, нагревая древесину до непахучего состояния; то есть, вновь покидая дно нормализованного отсутствия, на котором, собственно говоря, здесь всё и держится – ведь это озеро задаёт такой, такт в такт, режим совпадений, что невозможно не думать об аутентичном ландшафте, который здесь не меняется тысячелетьями.
Отчего отчётливый берег, похожий на острую глазницу черепушки (если шире, но нет, кроме Байкала, глубже), дополняется лишними эстетическими ощущениями – этой несмятой подлинностью, где присутствие человека из-за удавки удалённых (противоположных) берегов смикшировано, сведено к минимуму, хочется любоваться как мраморными древнегреческими обрубками.
Настолько скульптурность местности, забитой каменными пластами, эффектно выходящими из-под земли наружу, кажется очевидной; сначала задуманной, а затем и воплощённой под небом, потухшим выцветшая радужка василиска.
Но это вблизи, буквально под носом. А в перспективе – пологие, карликовые горы, скорее похожие на горки, поросшие не бором, но мхом, уводящие взгляд вглубь России точно вглубь тела (обязательно женского, обнажённого, раскинувшего ноги с небритым лоном посредине); двойные ландшафты рамой окружают изъятое зеркало, отсутствие которого обнажает потустороннюю доску и следы крепежа.
Только лес и пригорки – не рама, но рана, противоречащая озёрной поверхности; рамой, задающей систему умозрительных (геологических, географических, настроенческих, мировоззренческих) координат оказывается сам Тургояк-скрепа, которую если убрать – всё посыплется в татаровы арт-тартарары.
Тот случай, когда искусство беспомощно, бесполезно.
Записи, оказывается, удобнее всего делать ранним утром, сразу же после пробуждения, зарабатывая (заслуживая) себе завтрак. Тургояк способствует.
Немного странная, разумеется, процедура, подразумевающая наличие у сна собственного бытия, которое можно подвести, очнувшись.
Логичнее и методологически корректнее вести дневник перед сном, складывая результаты дня в обобщающие формулы; однако, раннее вставание (санаторно-курортный режим дня завязанный на приём еды способен сделать из любого человека дрессированное животное) обнаруживает фонтанирующее новыми словами и чувствами (новыми знаниями) территории, буквально сочащиеся созидательными силами, из-за чего ежевечерние подведения итогов начинают казаться закопчёнными и перезрелыми – заведомо старыми (устаревшими), сморщенными и никчёмными.
Мы много спим перед едой и после еды, смотрим телеканал «Культура», гуляем по
Сидим на пляже. Принимаем процедуры. Замедляемся всё больше и больше.
Собственно, отдых, как методика переключения, и означает смену скоростей. Тем более, после Москвы-столицы.
В замедленности сознание, наконец, догоняет причинно-следственную цепочку событий, приключившихся с тобой по дороге (и отнюдь не сдутую ветром).
Тогда твоё бытие начинает совпадать с самим собой. Вписывается в пазы как отсутствующее зеркало.
Когда на небе нет ни облачка, оно, небо, то есть, странно рифмуется с озером (а ещё, почему-то, с сосновой корой, такой неровной и залитой смолистыми слезами), удваивая сущности.
Так на фотографиях за деревьями не видно
Нынешние погоды крайне похожи на общее уральское мироощущение и характер, будто бы отсутствующий в центре, но легко скапливающийся по краям в ощутимые отличия.
Если не доводить до полюсов, то посредине процесса можно и не заметить – он, прозрачный, точно отсутствует и начинает замечаться лишь проявляя свою хмурую природу.
Скажем, когда идёт дождь и небо опускается наваристыми матиссовским барельефом к самым бровям и поднимается, невесть откуда взявшийся ветер.
Фактурный воздушный бой нарушается тучей, возле линии горизонта; невзрачным серым пятном, точно размазанным ластиком: все облака держат форму, точно качают рельефы в спортзале, а эта клякса, дополненная снизу расчёской штриховки, говорит нам о том, что там где она – тоже дождь. Как и здесь, внутри плащ-палатки.
Ну, или же, напротив, солнце палит нещадно, нагревая древесину до непахучего состояния; то есть, вновь покидая дно нормализованного отсутствия, на котором, собственно говоря, здесь всё и держится – ведь это озеро задаёт такой, такт в такт, режим совпадений, что невозможно не думать об аутентичном ландшафте, который здесь не меняется тысячелетьями.
Отчего отчётливый берег, похожий на острую глазницу черепушки (если шире, но нет, кроме Байкала, глубже), дополняется лишними эстетическими ощущениями – этой несмятой подлинностью, где присутствие человека из-за удавки удалённых (противоположных) берегов смикшировано, сведено к минимуму, хочется любоваться как мраморными древнегреческими обрубками.
Настолько скульптурность местности, забитой каменными пластами, эффектно выходящими из-под земли наружу, кажется очевидной; сначала задуманной, а затем и воплощённой под небом, потухшим выцветшая радужка василиска.
Но это вблизи, буквально под носом. А в перспективе – пологие, карликовые горы, скорее похожие на горки, поросшие не бором, но мхом, уводящие взгляд вглубь России точно вглубь тела (обязательно женского, обнажённого, раскинувшего ноги с небритым лоном посредине); двойные ландшафты рамой окружают изъятое зеркало, отсутствие которого обнажает потустороннюю доску и следы крепежа.
Только лес и пригорки – не рама, но рана, противоречащая озёрной поверхности; рамой, задающей систему умозрительных (геологических, географических, настроенческих, мировоззренческих) координат оказывается сам Тургояк-скрепа, которую если убрать – всё посыплется в татаровы арт-тартарары.
Тот случай, когда искусство беспомощно, бесполезно.
