Концерт памяти Р. Баршая. КЗЧ

В туалете упёртого вида дед мыл под краном вставную челюсть, шумно полоща рот, брызгая водой в разные стороны и как-то вихляясь или вздрагивая.
Поначалу показалось, что ему нехорошо и я резко дёрнулся к старику, но увидев насадку так же резко отпрял.

Это был весьма странный и даже непонятный концерт с нетипичной, одичалой какой-то публикой, аккуратно внимающей разнородным номерам, но способной сотворить и выверт.
Правда, подавляющее число слушателей были на этот раз преклонного возраста (максимальное количество ходунков и палок), остающихся вжатыми в кресла и в ритуал концерта до самого конца, то есть, тут и дискурсивная инерция и отсутствие сил, всецело отданных слушанью и пробиранию к креслам в полутёмном (концерт шёл при интимном освещении) амфитеатре.

А ещё на этот раз собралась масса непонятно что фотографирующего народа.
Ну, да, себя нащёлкали ещё до начала, но пристрастно фиксировать всё происходящее на сцене, по удалённости своей от окуляра, превращающееся в ничто странно.
Будем думать, они этого не знали, но узнали, узнают.
Будет и им от концерта польза.

Зал был полон, на пустой сцене стояли рояль и портрет Баршая, которому все павшие выступавшие складывали цветы.
Первое отделение вылетело в трубу практически полностью, второе цементировал Академический камерный оркестр, который когда-то Баршай основал и, что ещё более важно, обосновал; выходит, что концерт блуждал закоулками, пока не вырулил на сет под руководством Алексея Уткина (нынешнего руководителя Камерного оркестра).

Между тем, в программе всё выглядело более-менее стройно: два главных интереса Рудольфа Борисовича, как я узнал из нового фильма Олега Дормана, это реконструкция Десятой Малера и финального фрагмента баховского "Искусства фуги", следовательно, модерн(изм) и барокко.
Заявленные номера и были так раскиданы по программе, чтобы барочной внятностью прикрывать махры модерна, слушать который наши люди, к сожалению, не умеют (внимание начинает провисать, проявлять себя посторонними шумами и озоновой дырой, постоянно расширяющейся над всеми амфитеатрами одновременно).



Мой личный интерес лежал, конечно, в полушарии модернизма - Шостаковича (обещали, разумеется, его Камерную симфонию, то есть переложенный на струнный оркестр Восьмой квартет) я слушать готов всегда, а вот музыки Александра Локшина, которого Баршай называл своим учителем, живьём я не слышал никогда; а очень хотелось.
Вот и пришёл, несмотря на внутреннее правило манкировать невнятные мероприятия с не до конца очевидным суповым набором.

Правда, барокко несколько не повезло - ответственным за его исполнение в первой части концерта оказался "Хор Турецкого", исполнивший не только "Город золотой" В. Вавилова и "Шутку" Баха, но и ещё, почему-то ("чтобы всем вам поднять настроение перед антрактом") русскую народную песню "Да поцелуй меня..."
Исполняли, разумеется, разухабисто и по-кабацки; конферанс худрука, похожего на молодого Жванецкого (он оказался племянником Баршая, которого "дядя Рудик" направил в хоровое училище) был ещё более даже не пошлым, но корпоративно похабным - очевидно комплексуя перед как бы академическим концертом, зычным голосом ярмарочного зазывалы племянник дяди Рудика требовал у интеллигентной публики поощрить хористов, ведь они поют классику, "а это в наши дни такая большая редкость..."

Ещё раз поясню - на мемориальный концерт, памяти человека, отрывшего в ССР специфику камерного исполнительства (в фильме Дормана Рудольф Борисович подробно разбирает каким смычком надо играть Моцарта, а каким Баха), поскольку до него любые инструментальные сочинения в стране советов исполнялись большими симфоническими составами, пришёл весьма громкокипящий попсовый коллектив, маркетингово грамотно играющий на повышение с культурными запросами народонаселения.

Я не сноб, "Хор Турецкого" не самое зло, более того, в телевизионных солянках, если случайно нарваться, их выступление позволяет передохнуть и прийти в себя.
Однако, в контексте нынешнего концерта, когда непосредственно перед выходом Турецкого под фортепиано исполнялись две малеровских песни из цикла на стихи Рюккерта (швейцарская меццо-сопрано Ивонна Нэф спела Малера особенным каким-то, проникновенным образом, не скучно, что уже немаловажно), сольная скрипичная "Баллада" Эжена Изаи и фрагмент струнного квартета Форе единственный возникающий вопрос - это вопрос уместности.

Не было, не могло быть вторжения более противоположного духу и букве баршаевского метода, нежели выступление "Хора Турецкого", который, между тем, пришёл, несмотря на свою раскрученность и заоблачные гонорары, и честно отчествовал, как мог, но по-родственному же, дядю Рудика.
Тем более, что для многих из присутствовавших в зале <не скажу для большинства>, эта, пожалуй, единственная и даже уникальная возможность живьём послушать модный коллектив, являлась светом в окошке, вырывающемся из чернильной мглы модернизма; являясь, возможно, главной целью посещения КЗЧ (после антракта наполненность зала заметно понизилась).

Умный человек всегда умеет сделать плюсы из минусов - полюсность "Турецкого" более чётко (потому что остро) позволяет обогатить наблюдения за филармонической публикой, мгновенно, по первому зову формального несерьёза (или, хотя бы, малейшей минимализации глубины) с видимым удовольствием (радушием да причмокиванием) превращается в толпу.

Напряжённая душевная работа подрывает социальный иммунитет, оттого она, лишённая злобы дня, столь кратковременна и мгновенно испаряема.
Любой сигнал со сцены, что мы, мол, к вам "заехали на час" отзывается рокерским ветерком-говорком, выказывая фундаментальную какую-то инфантильность, в секунду зажигающую сердца коллективными эмоциями в духе вот уж точно - большой перемены.
Стоит исполнителям выдать отмашку и в зале (особенно если исполняется что-то узнаваемое и хоть как-то соотносимое с личным опытом слушателя) начинаются притопывания и прихлопывания, дирижирования и даже подпевания.

Ровно пару дней назад, точно заразившись тазобедренным вихлянием Юрия Симонова и монотонным, тяжеловесным темпераментом "Венгерских танцев" Брамса, эти люди начали вести себя как в яслях.
Даже и на Брамсе уже. А потому что "танцы" и потому, что на слуху (идеальный бисовый репертуар).

Я не против притопов и подпеваний, но, алло, гараж, эта смута коллективных действий разлита везде, куда не придёшь, нельзя ли оставить островок или гетто для придурков, желающих слушать исполнение в относительной, но тишине?
Понятно, что круг извращенцев радикально сужается и пора эмигрировать из БЗК и КЗЧ в Камерный зал или же Рахманиновский, проблема лишь в том, что для исполнения симфонических сочинений они слишком малы.

А ведь это не отвязные гопники, но держатели филармонических абонементов, не хухры-мухры и не завсегдатаи Стаса Михайлова!
Но - и это показалось мне принципиально новым, эти возрастные слушатели, странным образом, смыкаются в своих поведенческих реакциях со своими детьми, точнее, внуками, обладающими иным, рассеянным, вниманием и не менее особым, фасеточным, зрением, сформированным особенностями многолетнего интнрнет-пользования.
Так что, возможно, дело не в гаджетах, но в общей инфантильности?

Мои вопросы риторичны; проблема, видимо, ещё и в том, что время радикально [изнутри, с изнанки и, как сказала Юля Кисина, на уровне микрочастиц и атомов] изменилось и ты уже не попадаешь в его слушательские стратегии <да если бы только в это!>; это не их проблемы, но твои личные; и не нужно изображать из себя профессора Преображенского, подорванного простотой революционных нравов; просто молча утрись, продолжая утираться и слушая пластинки дома - ведь даже если гора не идёт к телевизору, телевизор, подобно стиральному порошку, всегда найдёт тебя, где бы ты ни был.

"Хор Турецкого" так же дал яркую (ярче не бывает) иллюстрацию к давно мучавшему меня вопросу градостроительного характера, демонстративно показав почему в массивах относительного ровных зданий нельзя строить дома повышенной этажности.
Ибо пропорции меняются, искажаются до неузнаваемости, до полного когнитивного дискомфорта.
Это в Чердачинске моем родном понавтыкали стеклянных башен везде, где только можно, по-варварски порешив, что красота заключается в высоте.
В высотке.
Причём любой.

Из-за этого дома, стоявшие на своих местах испокон веков, вдруг стали выглядеть точно гвоздями по самые шапки прибитыми к земле, а весь и без того потерянный, архитектурно потерявшийся, город окончательно застыл с физиономией непреходящего и брезгливого похмелья на своём натруженном, индустриальном лице.
И если в годы моей учёбы в университете, главный архитектор Чердачинска Евгений Викторович Александров весьма толково (да потому, что из "бывших", старорежимных сталинских спецов, знающих о пропорциях и закономерностях) говорил про "кризис вертикали", то теперь с этим полный перебор и уже насущно необходимо горизонтали спасать.
Выравниванием.

"Хор Турецкого" забил (смыл, уничтожил без следа) всё, что было исполнено в первой части мемориала, стерев даже огромные паузы между номерами, которые можно было бы счесть остроумной придумкой организаторов - memento mori и всё такое - если бы всё не объяснялось банальной неорганизованностью.
Единственный человек, способный взять ответственность на себя - вдова Рудольфа Борисовича - сидела в ложе и не могли дирижировать монтировщикам, расставляющим стулья или торопить музыкантов на выход.

Она не отошла ещё от смерти мужа; её глаза, схожий недуг наблюдался у жены Гельмута Коля, не выдерживают <любого> света [тёмные очки, желательный полумрак], на концерт собрались родственники (Баршай был трижды женат), всё это, вероятно, требовало невероятных сил, поэтому сам концерт пустили на самотёк.
Начинался он странно - фонограммой исполнения Шумана, закончился ещё более нелепо - последними выступал Хор имени Попова, заменивший Перголези фрагментами из "Всенощной" , чем окончательно разрушили концептуальную стройность заявки <впрочем, почему бы Рахманинова не отнести к благозвучному, но модернизму?>, который, очередником, раскланявшись, стал уходить со сцены без каких бы то ни было финальных точек, прощальных слов и символических знаков.
Тут-то все наши божьи одуванчики, фотографы и вставные челюсти, подобно анекдоту про эстонца, как лома-а-а-а-аанутся в гардероб; зал опустеет едва ли не мгновенно.
Лишь портрет Баршая на голой сцене, да.





Насколько же сильна музыка Шостаковича, если "Камерная симфония" (одно из самых важных жизненных дел Баршая) не оставила и следа от "предыдущего оратора".
Конечно, я многократно слушал этот опус на пластинках (и в виде Симфонии, но чаще, разумеется, в виде Восьмого квартета) и в документальных фильмах на телеканале "Культура" [что поделать если он идеально ложится на кадры исторической хроники, фиксирующей нечто наступательное и стремительное, придавая происходящему дополнительное, метафизическое измерение], но любая музыка ДДШ вживую - это и вовсе нечто грандиозное.

Не помню ни одного единого холостого выстрела, кажется, Шостаковича невозможно испортить.
Вот и нынешнее выступление показалось мне (возможно из-за переноса из квартетного жанра в более исполнительски распространённый) несколько расфокусированным.
Хотя, с другой стороны, появилась в этой транскрипции некоторая дополнительная психоделичность, работающая на дополнительное раскрытие замысла, каким бы многосоставным он не был.

После чего Камерный оркестр, вместе с английским баритоном сэром Томасом Алленом, исполнил семнадцатиминутную Пятую симфонию А. Локшина для голоса, струнных и арфы, сочинённую на шекспировские "Сонеты".
И эта сдержанная музыка, скупая на проявление сильных эмоций и чувств, искупила все нелепицы и несоразмерности мемориальной программы.
Конечно, это шедевр, зрелый и отчётливый, заставляющий говорить о Локшине как о русском Бриттене (англоязычная партия интеллигентного, даже аристократичного баритона и, тем более, партия арфы едва ли не прямо [но не в смысле заимствований или влияний, но в смысле "дух веет где хочет"] вызывала отчётливо бриттеновские ассоциации.

При том, что сама музыкальная материя струнных, состоявшая из отчётливых нарративных фигур, оплавленных пустотами и зияниями, в отличие от бриттеновской центробежной, была, всё-таки, центростремительной; разительно цельной.
Внутри чётко организованного плавного, но, тем не менее, рваного и, отчасти, деформированного облака внезапно прорывались музыкальные фразы неземной открытости и красоты.

Крайне важно так же, что Локшина исполнили после Малера и Шостаковича, таким образом, наметив точки его композиторского притяжения.
После концерта в фойе, на мои слова про "русского Бриттена" Илюша Овчинников ответил, что Локшин, это "скорее, русский Берг, впрочем, вопрос вкуса" и я могу согласиться с его логикой - локальные вспышки, чуть выше поименованные "фразами" и "фигурами", возникающие на фоне плавающего фона, обладают сверхплотными свойствами, подобно локальным выплескам Берга, концентрирующими в себе сразу много чего и едва ли не супрематическое музыкальное "всё".

Великий, незамеченный, но не забытый, сделавший этот вечер в КЗЧ осмысленным и незабываемым.
Извините, что длинно.